Обратно собрались через трое суток. Та телочка, которая споткнулась и была затоптана стадом, не погибла. Она судорожно билась головой о землю. Когда мимо нее проходило стадо, она спокойно смотрела на него одним уцелевшим глазом, а затем снова еще яростнее принялась биться головой о землю. Я подошел к ней с чувством вины за то, что сейчас должно было произойти. Животное медленно положило голову, словно ожидая избавления. Разбитые виски слабо кровоточили. Телка вытянула в мою сторону потрескавшийся от жары и изодранный о песок язык. С болью, но я все-таки решился вонзить ей нож в шею. Дальше все было удивительно спокойно и легко. Я смотрел, как тело животного постепенно переставало биться в конвульсиях и успокаивалось. Все еще не придя в себя, я как мешок упал животом на круп лошади и пустил ее с места вскачь. От ощущения теплого крупа лошади мне стало легче, а бег назад сухой земли под копытами лошади словно убаюкал меня, затушевал в памяти недавнюю картину.
Спокойное солнце, прозрачная тень. Где-то по соседству кудахчет курица, снесшая яйцо. Мы курим и болтаем в тихом углу казармы — кто в майке, кто по пояс обнаженный. Большая божья коровка садится мне на щеку. Я снимаю ее и кладу на ладонь:
— Божья коровка, улети на небо…
Где-то рядом петух подзывает курицу, слетевшую с гнезда.
У нас хозяйственный час. Мы несли кровати и матрацы на солнце. Матрацы — как буйволы, разлегшиеся на траве, не очень новые, не очень старые. Сколько солдат спало на них?
Ночной сон и обязательный час дневного сна. Многие и многие солдаты отдыхали после занятий на этих матрацах. И снились им женщины, которых они ласкали, и поезда, которые мчали их домой, и трамваи, поля, стройки, сады, заводы, леса, пляжи, стада овец, балы, свадьбы, помолвки. Те солдаты, что спали на наших матрацах, сейчас, наверное, в пути, по дороге домой или к месту работы, а может, на вечеринках или в объятиях любимых — где-то в разных уголках нашей страны. Если бы мой матрац был более старым, то, вполне возможно, он помнил бы, что некоторых из тех солдат, кому снились женщины и поезда, которые увозят их домой, уже нет в живых. Были времена, когда солдатская дорога могла стать дорогой, с которой не возвращаются…
Где-то по соседству кудахчет курица, не спеша перебирает лапками на моей ладони божья коровка. Солнце в небе спокойное, и тени от предметов словно прозрачные.
Сегодня у нас занятия по ориентированию на местности. Со стороны мы напоминаем группу туристов. У лейтенанта карта и буссоль. Ничего похожего на солдатский строй, все идут как могут, как хотят. Свободное передвижение. В воинских уставах есть и такое понятие — свободное передвижение. Поднимаемся на холм, опускаемся в долину, впереди еще один холм, понемногу обходим его и возвращаемся туда, откуда пришли.
Заливаются жаворонки. И небо голубое, голубое…
Когда лейтенант поворачивается, на его лице появляется улыбка, даже недоумение. Еще больше удивляемся и мы сами, когда обнаруживаем, что идем строем. Так, без команды, даже не замечаем, когда и как каждый оказывается на привычном месте. Идем в ногу. И уже как само собой разумеющееся, когда Лайо запел, мы все дружно подхватываем песню.
Ах, какие то были времена!.. Солдат устраивался рядом со своей пушкой, подстелив куртку. К нему приходила девушка с цветком в волосах и садилась рядом. А он начинал рассказывать ей не спеша, как обстоят дела на занятиях и какие отношения с младшими командирами, в общем, разбалтывать «военные секреты», а затем целовал «ротик и глаза, потому что в них блестит слеза». «Топ-топ-топ…» Звучит новая песня:
Мы пели старательно, пели с удовольствием. Все песни, которые только знали. Даже очень старые и совсем наивные, которые сержанты и капралы наши выучили от других сержантов и капралов, а те в свою очередь от других и так далее в глубь времен, может, даже тех времен, когда юнкер Василе Кырлова написал первый марш румынских солдат.
