Любите его, девушки, под Цветущими акациями. Под липами, под кленами, под тополями, не имеет значения где, но знайте, барышня, что рядовой Вишан Михаил Рэзван стоит на страже, как утес. Он стережет сон детей, оберегает стариков и спокойствие всех вас. Он стоит на часах и у ворот воздушных замков влюбленных. Целуйте его без опаски, дети. Рядовой Вишан и сегодня часовой у дворца желаний. Когда-то и я не задумывался об этом, мне даже и в голову не приходило, что существуют какие-то солдаты, которые оберегают мои счастливые минуты.
Через год, покинув казарму, я попрошу своих друзей относиться с уважением к солдатам. «Подойди-ка, братец… И я в прошлом году, в это же время… Только я служил не здесь. Однажды на пляже встретил девушку… но лучше об этом не вспоминать. Желаю тебе удачи, солдат, часовой нашего счастья!»
А пока я сижу в летнем саду, обычном, как все летние сады. Пора возвращаться в часть. Еще один день, состоящий из мелких событий, прошел.
— Напряги свою память и расскажи, как все было.
— Но я уже рассказывал… Даже два раза рассказывал.
— Главное, успокойся. Очень важно, чтобы ты спокойно рассказал все еще раз. Попробуй вспомнить, только ничего не забудь.
— … Да, вначале была вода… Много воды, без конца и края… Было кладбище, настоящее сельское кладбище у меня под ногами, и мне казалось, что кто-то держит меня за ноги и хочет утащить на дно. А затем был огонь… Дважды я бросался в огонь…
Я решаю сократить путь, пройдя по одному из городских кварталов в направлении парома Большого острова. В нескольких сотнях метров от окраины, на обочине дороги, утопающей в серебристых тополях, какой-то особняк с вьющимися розами. Ворота широко открыты. Перед домом пара стариков. Держат друг друга под руку.
Почтенный старик, из тех, кто умеет состариться красиво: высокий, статный, строгий, очень напоминающий аристократа конца прошлого столетия. Сухощавая старая дама едва достает ему до подмышек. Кажется, она тоже спокойна, ее выдает лишь легкая, едва заметная дрожь, сотрясающая тело.
Они словно вышли на прогулку или возвращаются с нее. Старик в светло-кремовом костюме и летней шляпе. На шее — галстук-бабочка, на ногах — летние туфли. На почтенной старушке шелковое платье строгого покроя, шляпа с большими полями, на шее колье, возможно из настоящих жемчужин. Стоят неподвижно, рука об руку, как будто фотографируются в эту душную послеобеденную пору. Но почему-то с большим раскрытым зонтом от дождя. Я говорю, вернее, кричу, подойдя к ним ближе:
— Что же вы стоите так?
— Уже ничего нельзя сделать, юноша. Это строение почти полностью деревянное и начало гореть изнутри. Не знай всего этого, мы бы вызвали пожарников.
Несколько автотуристов, из тех что возвращались после воскресного отдыха за городом, притормаживает на обочине дороги. Сбегаются и люди с окраины города. Вначале дети, которые всегда прибегают первыми, затем женщины, любопытные, как обычно. И наконец, мужчины, более сдержанные, но и решительные. И так как ничего уже нельзя сделать, люди, знакомые и незнакомые, начинают переговариваться;
— Посмотрите на хозяев.
— Остались лишь с тем, что на них.
— Один зонтик.
— Зачем они держат зонтик раскрытым?
— Может, боятся солнечного удара?
— Не знают, что делать, вот и пришло им в голову открыть зонт.
— Старик свихнулся.
— Конечно, дорогая, любой бы на его месте…
У меня еще остается два часа до окончания увольнения, и я могу позволить себе присоединиться к толпе зевак.
— И куда они теперь пойдут?
— Кто знает… Не останутся на улице…
— Но, однако же, они так спокойны, словно это не их дом горит.
— Я говорю тебе, что они потеряли рассудок. Если сейчас спросить, как их зовут, то они не ответят.
И вдруг… вдруг тишину прорезает отчаянный крик старухи:
— Гицэ… Гицэ горит в доме!
Почтенный старик почему-то продолжает стоять как изваяние, а женщина трясется и плачет навзрыд:
— Гицэ… Гицэ сгорит заживо…
Мужчина осторожно кладет руку ей на голову, с которой слетела шляпа.
— Успокойся же! Ничего уже нельзя сделать!
— Ты что, с ума сошел? Он же сгорит заживо!
— Если он сам не покинул горящий дом, никто уже не сможет туда войти: дом обрушится с минуты на минуту.
Старушка, смирившись, прячет голову на груди у мужа и всхлипывает:
— Гицэ… Зола и пепел… Гицэ, мальчик…
Сколько людей, столько и мнений. В одном только все единодушны: ничего уже сделать нельзя. Но должны же подъехать пожарники. Пожарники — другое дело. У них защитные костюмы, водяные пушки. Пока суд да дело, стоим и смотрим.
— Может, вон тот солдат…
— Разве солдат учат проходить через огонь?
— Конечно, дорогая. Всему учат. Это же армия… Солдат может все. Разве вы не видели, как смело действовали солдаты во время наводнения? Видели хотя бы по телевидению?
— Гицэ… Глаза твои… Глаза твои красивые… Они лопнут от этого жара. Гицэ…
— Ну перестань, будь умницей… Ты разозлишь меня. Видишь, я уже сержусь.
— Гицэ, маленький…
