Но вдруг грунт под ногами становится мягким. И чем больше усилий я делаю, чтобы вытащить ноги, тем глубже погружаюсь в воду — до подбородка, до рта, уже до лба, наконец, накрывает с головой. Поднимаю руки, чтобы спасти ребенка. Он тоже бьет руками по воде, как птица, попавшая в капкан, и бросается в воду. Я напрасно ищу его руками, пальцы скользят по воде, но не могут его нащупать. Ноги увязли в грунте до икр, и меня тянет на дно, все глубже и глубже, надо мной клокочет вода. Если глотну, я пропал. Главное — не захлебнуться, держаться, пока можно! Нога увязли — значит, спасение только в руках. Надо что-то делать. Где-то рядом колотит по воде руками мальчик. Что с ним станет без меня? Делаю сильный взмах руками, и вот я на поверхности. Глаза круглые от натуги, делаю вдох, так как первое, о чем я подумал, — успеть вдохнуть воздух, чтобы не потерять сознание. А где же мальчик? Вот он, держится руками за крест, а неуправляемые, слабые его ножки тянет в сторону течением.
Я подплываю, нащупываю ногами твердую почву. Подталкиваю ребенка и сажаю его верхом на крест. На этот раз ребенок испуган и показывает на воду, на то место, которое чуть не стало моей могилой:
— Дядя Тимотей…
— Что с ним?
— Дядя Тимотей…
Я узнаю от моего спутника, что здесь свежая могила. Только вчера здесь похоронили человека по имени Тимотей, который однажды уже хотел причинить мальчику зло и, возможно, не отказался бы от своего намерения и сейчас — из-под земли, из-под воды.
Этот Тимотей, как я понял, был из этого же рыбацкого села. Он работал на камышитовом предприятии в дельте Дуная, откуда приезжал время от времени с полными карманами денег к матери мальчика. И вот однажды, не спрашивая мнения мальчика на этот счет, они решили стать мужем и женой. Все у них шло хорошо, пока не натолкнулись на одну трудность. Этой трудностью был тот самый мальчик. Тимотей настаивал, чтобы маленького калеку отдали в детдом, пусть государство о нем заботится, а у них родятся другие дети, красивые и здоровые.
— Я немного выпил, но знаю, что говорю.
— Выпил, и многовато выпил, так что не думаешь, что мелешь!
— Так будет лучше и для него, и для тебя, и для меня, и для наших будущих детей, для всех будет лучше!
— Будет лучше к этому не возвращаться, об этом не может быть и речи!
Дядя Тимотей не обозлился и даже не рассердился. Он некоторое время был в недоумении, хлопал ресницами. Затем пробормотал что-то вроде «м-да», опрокинул стакан, разлив его содержимое, достал из своей сумки бутылку зеленовато-голубого медицинского спирта с красным крестом на этикетке, вытащил зубами пробку и — «буль-буль» — осушил бутылку до дна. Потом сидел неподвижно некоторое время, лишь часто мигая. Наконец поднялся со стула. Он совсем не качался.
— Ты должна сделать выбор: или он, или я!
— Мне нечего выбирать, я не оставлю ребенка.
— Как хочешь. Но смотри, меня ты больше не увидишь.
— Как знаешь, по-другому не могу, я мать.
И нашли его на ветке ивы с петлей на шее.
Эх, Тимотей, не сердись, что я заглянул на минутку к той женщине в желтой блузке с оторванной пуговицей, у которой красивые ноги и круглые колени. Так уж получилось. Нехорошо из-за этого сердиться. Лучше помоги нам. Знаешь, что мы сделаем? Я одолжу у тебя крест, потому что он большой и сделан из легкого дерева. К тому же он единственный здесь, на кладбище, еще не укрепился в земле. Тебе он сейчас не нужен, по крайней мере, пока не сойдет вода, ты ведь не проснешься после выпитого медицинского спирта.
Я пересаживаю ребенка на другой торчащий из вода крест, пока вытаскиваю из земли крест Тимотея.
— А сейчас мы знаешь что сделаем? Так как я подвернул ногу и не могу идти, я посажу тебя на этот крест, как на плот, а сам буду плыть и его подталкивать. Хочешь?
— Почему бы и не хотеть?
Я укладываю его лицом вверх и привязываю к кресту полотенцем и своим ремнем.
— Послушай, что я тебе скажу. Ты мальчик большой. Будь внимателен в таком положении, с тобой ничего не может случиться, если даже ты будешь плыть целый день. Этот плот не тонет и не переворачивается. Только ты не падай в обморок от страха.
— Я не упаду в обморок от страха.
— И может случиться так, что в какой-то момент я уже не смогу держаться на воде, ты наберись храбрости, в конце концов тебя все равно кто-нибудь подберет. Договорились?
— Договорились.
Снимаю гимнастерку и рубаху, брюки снять не могу — болит нога, которую я вывихнул или растянул. Упершись плечом в крест, я толкаю его так почти всю ночь по направлению к дамбе, где находятся люди.
Когда нас вытаскивают, я настолько оцепенел от холода, что лишь лязгаю зубами и не могу сказать даже слова ребенку на прощание. Меня растирают, поят горячим чаем, массируют вывихнутую лодыжку, укладывают и укрывают чистыми сухими одеялами. И все.
Больше о случившемся никто не вспоминал, кроме того солдата, с которым мы патрулировали ночью на дамбе большого острова Брэилы, уставшие от ничегонеделания в те дни, когда действительно ничего не случалось. Он мне завидовал…
