Олли Элизабет, хорошо относись к мисс Аде. Я ожидаю, что ты будешь ей помогать, и не будь слишком строга к братьям. Позаботься о Дженни. Я молюсь, что ты вырастешь и превратишься в такую же хорошую женщину, какой была твоя мама.
Джеймс, не пытайся сам колоть дрова. Последний раз ты до полусмерти напугал мисс Аду. Разреши это сделать кому-то другому. Тебе помогут. Настоящий мужчина знает, когда можно позволить принять чужую помощь.
Дэн, я рассчитываю на тебя, ты должен вырасти большим и сильным, чтобы помогать мне сеять следующей весной. Ты и твой брат будете мне очень нужны.
Моя Дженни, я не могу дождаться встречи с тобой. Ты, наверное, уже так выросла! Но, пожалуйста, расти не слишком быстро, я еще хочу успеть покачать тебя на руках.
Я услышала, как Олли засопела и опустила голову мне на колени. Я нежно погладила ее по голове, но не смогла на нее посмотреть. У меня самой в глазах стояли слезы. Поэтому я положила письмо и фотографию обратно в конверт и откашлялась.
— Давайте спать. У нас был тяжелый день.
Никто не протестовал, даже не заикнулся. Их молчаливая скорбь тронула меня. Я шла за детьми наверх, думая об этом человеке. Его слова были так кратки и лаконичны, но тем не менее в них проскальзывала удивительная нежность. Его трогательные строки, адресованные детям, даже дочери, которую он не знал! Мне нужно было понять Френка Грешема, отца этих детей. Я должна знать, что с ними станет после того, как Артур увезет меня.
Посреди ночи я прокралась вниз. Я не могла заснуть после того, как прочла свои письма. Слова отца жгли меня.
Она вне опасности. Но врач сказал, что грипп ослабил ее. Возможно, она уже никогда не будет прежней.
Что именно папочка имел в виду, говоря «ослабела»? Я никогда бы не применила это слово в отношении мамы. Я не могла ее представить кем-то иным, кроме… мамы!
Я открыла дверь в спальню, зажгла лампу и разложила письма, которые пришли сегодня, перед собой на столе. Еще раз пробежала папино.
Во мне поднялись гнев и чувство вины. Я была уверена — Господь прислал меня сюда. И тетя Адабель так говорила. Я обещала ей, что позабочусь о них. Я даже шерифу и проповеднику сказала, что останусь. Но мне хотелось уехать. Я хотела быть с Артуром. Я желала испытать приключения, жить более захватывающей жизнью.
Мои пальцы коснулись подписи Артура: росчерк пера под нарисованным самолетом. Он не просил меня приехать к нему. Вообще не упомянул о встрече со мной. Просто в подробностях описал, как ему скучно на карантине.
Френк может не вернуться домой еще многие месяцы и даже годы. А что, если он вообще не вернется? Я поднесла письмо Френка ближе к свету, чтобы разглядеть дату — сверху было написано 11 октября. Он написал эти строки три недели назад, когда моя тетя все еще ходила по земле. Безусловно, сейчас он уже знает о смерти тети. Он напишет кому-то, кого знает, — мужчине или женщине, и попросит их помочь. Разве не так?
Я смочила перо в чернилах и выплеснула все, что накопилось на сердце, на бумагу.
И слова потекли, отчаянные, наболевшие. Я писала, пока они не закончились. Притянув лампу ближе, я перечитала свое письмо. И тут же смяла его, скатала в шарик и бросила на пол. Затем достала чистый лист. Но правильные слова не приходили. Только жалобные пустые слова, которые мог бы написать избалованный ребенок.
Может, не стоит пока писать Артуру? Как только закончится карантин в Кэмп-Дике, он сразу же приедет. Я была уверена. Он не упомянул об этом, чтобы не давать напрасной надежды. Или он просто намеревался сделать мне сюрприз.
