Не хочу я знать ничего ни о Болгарии, ни о последнем концерте Софии Ментер, ни о "зверском преступлении", которое непременно совершается в разных весях и градах, ни о падении русскаго рубля, ни о видах на урожай, которые к осени всегда оказываются неверными, ни о закатывающихся и восходящих светилах всероссийскаго хищения, ни даже о самом Льве Толстом, который кладет печь своими руками какой-то убогой старушке,-- ничего не хочу знать... Наваливается по временам чисто-кумызная лень, и мысль сосредоточивается на том, что видят глаза. Это почти растительное существование, когда обычная напряженность нервной деятельности сменяется тупым покоем: я просто ничего не хочу знать... Вон ростет же степная трава, и я желаю существовать так же, погружаясь в дремоту сладкой степной лени. Кстати, два слова о траве... Какая она здесь отличная, эта трава: так и прет из благодатнаго чернозема. Это настоящее зеленое травяное царство, с которым вместе выросла и сложилась неумирающая культура. Если есть цивилизация хлебных злаков, как рис, пшеница, рожь, ячмень, то есть и цивилизация травы,-- самая древняя цивилизация, окутанная поэтическою дымкой. Если с каждым ржаным колосом ростет известная "власть земли", то здесь еще большая "власть земли" ростет прямо с травой: там нужен известный уход, хозяйственный обиход, а здесь все делается само собой. Будет трава, будет и скот, а со скотом жив будет и человек. Там нужны усилия, труд, хозяйственныя соображения, сложная организация и всевозможныя приспособления, а здесь -- Аллах велик: если не родится трава и с голоду передохнет скот, все-таки, Аллах велик. Пусть вся Европа судорожно трясется со всеми чудесами своей цивилизации, пусть дымят кирпичныя и железныя трубы, пусть гремят машины, пусть вертятся миллионы колес, валов и шестерней, -- здесь мирно пасутся на зеленом просторе табуны степных лошадей, стада курдючных овец, и жизнь катится так же тихо, как сонная вода степных реченок. Ведь, дороже всего покой,-- то состояние, когда человек чувствует себя самим собой и не болит каждым наступающим днем, не выбивается из сил и не сходит с ума от собственных успехов. Из этого степнаго покоя и лени выростали страшныя историческия катаклизмы, как пожар вот этой самой степной травы,-- лилась реками кровь, горели селения, разрушались целыя царства, а потом опять покой, поэтическая лень и полусонныя грезы.
Какая другая цивилизация изобрела что-нибудь хотя приблизительно похожее на кумыз, этот символ равновесия телесных и душевных сил? Ни одна! Есть вино, пиво, водка, опиум, но все это еще только сильнее разстраивает и без того поднятаго на дыбы человека. Божественный напиток -- этот кумыз и, может быть, ничто так не успокоивает нашу цивилизованную нервность, суету мысли и вечныя судороги чувства... Невольно переношусь к тем тысячам страдальцев, которые "не находят места" и добивают себя окончательно каким-нибудь "одобренным медицинским департаментом" самым верным средством. Даже совестно делается, когда встают перед глазами все эти труженики и жертвы великой цивилизации. Чем платить докторам за визиты, чем переплачивать удесятеренныя аптечныя таксы, чем шататься по модным курортам и сомнительным "водам", не лучше ли "взять лето" где-нибудь в степи и действительно отдохнуть душой и телом?... Я говорю о том, когда можно и следует предупредить болезни, а не о том, когда доктора, чтобы отвязаться от умирающаго пациента, посылают его умирать куда-нибудь подальше, в самый патентованный уголок, снабженный всякими дипломами и аттестатами. Мы именно не ценим своих богатств, которыя вот тут, сейчас под носом. И чего стоит тоже лечение кумызом?-- расколотый грош. За месяц (пей, сколько можешь) Баймаган берет от 10 до 12 рублей, а дальше в степи, вероятно, еще дешевле. Остается, следовательно, один проезд, стоимость котораго при железных дорогах тоже очень невелика: есть оренбургская железная дорога, строится самаро-уфимская, которая, пройдя на Златоуст, поведет в настоящую степь... В степи так много приволья,-- всякому найдется уголок. Мысленно я уже вижу тысячи больных, которые из России перекочевывают на лето "в орду", на склоны южнаго Урала, в Барабинскую степь; но вопрос, когда это будет?...
Я заношу дословно те мысли и чувства, какия занимали меня, и, перечитывая их на бумаге, вижу недоверчивую улыбку читателя... Все это мечты, осуществления которых придется ждать, вероятно, еще долго-долго.
Перехожу к действительности, которая через две недели кумызничества в Михайловке была как на ладони. Ничего неяснаго или сомнительнаго, хотя кругом новый оригинальный быт специально-козачьяго существования. Егорыч, наш хозяин, всегда дома, всегда ничего не делает и всегда ругается: увидит свинью -- свинью обругает, подвернется сынишка, корова, жена -- их обругает, а то просто бродит по двору и ругается в пространство. Андроныч сидит на крылечке, вертит из серой бумаги свои цыгарки, курит, сплевывает и презрительно улыбается.
