Нужно сказать, что, действительно, картина получалась совершенно неожиданная, несмотря на то, что Кочкарь не сходил с языка за последнюю неделю: "в Кочкаре все добудем", "только до Кочкаря доехать", "это, ведь, не в Кочкаре" и т. д. Я ожидал встретить бойкий степной Торжок, но действительность далеко превосходила все, виденное до сих пор: крошечное сельцо просто было затоплено народом. Главный контингент базарной публики составляли рабочие с промыслов, которые явились сюда для закупок и, главное, чтобы погулять. Каждый промысловый грош пел здесь петухом... До почты мы кое-как добрались. Она помещалась в двухэтажном деревянном доме. В конторе набралось несколько человек того особеннаго склада, которых создает бойкая промысловая жизнь: ни к настоящему заправскому купцу его не применишь, ни к чему другому, а так -- сам по себе человек, который занимается собственными делами. Один получал деньги, другой отправлял заказное письмо, третий сидел в уголке и с деловым, видом просматривал какую-то "ведомость", как называют здесь газеты. Молодой, белокурый почтовый чиновник держал себя с большим гонором и, ответив на все запросы и требования, обратился к какому-то оборванцу, переминавшемуся у печки:
-- Ну, так как, Ефим?
-- Дай гривенничек... ох, смерть моя!-- бормотал оборванец, отмахиваясь руками.
Почтмейстер медленно раскурил папиросу, покрутил усы и заговорил каким-то проповедническим тоном:
-- Ефим, а что в Писании-то сказано об образе и подобии Божием, а?... Где у тебя образ-то Божий? Посмотри ты на себя, на рожу на свою, а ты: "дайте гривенничек".
-- Заслужу, ей-Богу... а-ах, Ббоже ммой!...
Этот назидательный разговор неожиданно закончился тем, что Ефим вдруг из смиреннаго тона перешел в азарт и принялся ругаться.
-- Я тебе покажу подобие... я...
Это был типичный представитель промысловой, золотой роты, которая по субботам осаждала в Кочкаре все кабаки. Очутившись на базаре, мы могли наблюдать целую толпу таких приисковых Ефимов -- пьяных, оборванных, ругавшихся. Один шел буквально с голою спиной: от рубахи оставались одни рукава, ворот и перед, а остальное все изгорело или было вырвано. Андроныч только разводил руками и повторял: "ловко... а-ах ловко!"
О Кочкаре (полная форма -- Кочкарский отряд, т.-е. средоточие какой-то козачьей власти) можно сказать без преувеличения, что он целиком представляет один сплошной базар и, нужно отдать справедливость, прекрасный базар. Сотни деревянных лавченок сбились в несколько отдельных кучек, и центр стали занимать уже настоящие магазины. Вырос целый каменный корпус из таких магазинов с железными дверями, массивными железными решетками в окнах и каменными крылечками; в них полный выбор всего, чего душа просит, начиная от краснаго товара, чаев, разной галантереи и кончая сапогами, скобяным товаром и винами. Мы нашли даже керосиновую кухню. Такие уездные города, как Златоуст, могут справедливо завидовать бойкой кочкарской торговле. Был даже особый мясной ряд, где торг вели и в лавках, и в досчатых балаганах, и прямо с возов.
-- Андроныч, хочешь в кузницу?-- предлагал я,-- мы называли кузницей кабак.
-- Подковать безногаго щенка?-- ухмыльнулся Андроныч и на всякий случай почесал в затылке.-- Чего-то ровно не манит... Целую неделю не принимал: как стал кумыз пить, от водки сразу отшибло.
Поломавшись для приличия, Андроныч подвернул к кабаку, и я остался один. Мне хотелось потолкаться именно в. этой толпе и прислушаться к ея говору. Остановиться так, зря -- было неловко и вызвало бы в публике известное недоразумение, а теперь решительно никто не обращал на меня внимания. Кого тут не было: козаки в своих студенческих фуражках с синим околышем, приисковые рабочие, крестьяне, киргизы, цыгане и т. д. Улица была заставлена сплошь телегами. Могли проезжать только цыгане, галдевшие больше других. У стенки кабака золотая рота играла в орлянку, в двух местах шла азартная мена лошадьми, в третьем две цыганки наговаривали подгулявшему старику-крестьянину.
-- И все ты врешь, все врешь!...-- заплетавшимся языком повторял старик, пошатываясь.
-- А есть у тебя на сердце думка...-- цыганским речитативом певуче наговаривала черноволосая гадалка.
-- Веррно!... Есть думка...
-- А еще есть у тебя человек, который в глаза тебе смотрит... А бойся ты этого человека,-- свой ворог хуже чужаго. Стоишь ты у кабака, а думка у тебя не в кабаке -- далеко твоя думка...
-- Веррно!
Переменив тон, цыганка жалобным голосом закончила свой обычный цыганский припев:
-- Позолоти рученьку... пожалей цыганеночка черномазенькаго... Для души для своей постарайся!...
-- Опять врешь!-- опомнился разомлевший было старик.
-- Сердца ты своего не знаешь: золотое твое сердце... Крут ты сердцем, а отходчив. Рученьку позолоти... от своего счастья не отпирайся...
-- Наводнение народу...-- почтительно проговорил какой-то неизвестный господин, подходя к моему экипажу.-- Вы с промыслов?
-- Нет, кумызник.
-- А!-- нерешительно протянул незнакомец.-- Так-с... А я так и подумал, что с промыслов. Издалека будете?
