— Ее изобретение, — засмеялась Настя. — Наступила впопыхах на них — стекло вылетело, и дужка сломалась. Поохала и успокоилась: на всех смотрит теперь одним глазом, а читает или шьет — другим. Удобно.
— А валенки?
— От ревматизма.
И простые эти обыденные ответы враз сорвали с «бабульки» злые чары, оборотив в обыкновенную старуху, а Настю — в обыкновенную внучку, хотя и красивую. Да и что в ней красивого? Щами насквозь пропахла… Одному Петрухе, видно, и нравятся такие духи.
Однако воспоминания о Петрухе были некстати — вмиг взбудоражили, обожгли Лешкину совесть, и он, презирая себя и Настю (тоже мне, верная супруга и добродетельная мать!), беспомощно зыркал по сторонам. Кругом кресты и могилы да тоской и сыростью пронизанный кладбищенский дух. Темно, одиноко и… страшно. И все Настя. Зачем она его сюда привела? И сидит теперь на другом краю скамьи — чужая, равнодушная — и потешается, наверное, над «желторотым птенчиком», а может, и вовсе о нем забыла.
А он-то — «молоток», сорвался с фильма, в три ноги поскакал на кладбище. И, уж не скрывая своей обиды и неприязни к Насте, он выкрикнул визгливо и грубо:
— Пойдем отсюда! Или ты тут рассветы встречаешь?
Настя не удивилась, не обиделась. Тихонько подсела к нему и заглянула в лицо — близко-близко:
— Алеша — зелененький… — и вдруг зашептала горько и сладко, как запахом рябины обволакивая его словами: — Завидую я тебе… Никем не повязан и молодой. Вся жизнь сильными огнями играет! И простор…
И трепетное ее дыханье вмиг заполнило ночь, вселенную, и вновь он задохнулся от «бега» в счастливое никуда, где жила красавица Настя — грустная, веселая, загадочная.
— И у тебя все впереди! — зашептал он взахлеб и перебивая ее. — Уезжай отсюда. Страна огромная. А там другая жизнь.
Где «там» — Лешка не знал, но это не имело значения. Надо только уехать далеко-далеко…
Настя грустно улыбнулась:
— А бабка, семья? Нет, Алешенька, все мое теперь здесь и надолго…
Она вдруг заторопилась, подталкивая его вперед, но Лешка не выпускал ее руки.
— Приходи сюда завтра, а? — выдохнул он. — В то же время. Что-нибудь придумаем. Придешь?
— Может, приду, — сказала Настя и как в воду канула в темноту.
Дядя Вася не спал. Лежал поверх одеяла, курил сигарету и отхлебывал из кружки крепкий чай. Чайник на электроплитке пускал из носика пар. Лешка разобрал постель.
— К Насте дорогу торишь?
Вопрос неожиданный и хлесткий, как пощечина. Лешка замер с простыней в руках:
— А вы откуда знаете?
— Тут большого ума не требуется. Козлу понятно, не сам по бригаде ночью шастаешь. Только напрасно это, я тебе скажу. Ухажер у нее есть. Шофер с центральной усадьбы. Горячий парень, между прочим.
«Пугает, как маленького», — самодовольно усмехнулся Лешка, а вслух с подвохом к дяде Васе:
— И Петруха знает?
— Догадывается, — дядя Вася шумно отхлебнул из кружки и сплюнул в консервную банку, которая служила ему пепельницей. — Приедет, гусь, Петруху подпоит, ну и… все дела.
Лешка насторожился. Не то чтобы поверил в эту небыль, но затосковал вдруг по теплу и полез под одеяло.
— Ты вот что, — как бы мимоходом обронил дядя Вася. — Петрухе ружья не давай. Спрячь его вообще.
— Сами предлагали меняться.
— Дурачился. У Петрухи в голове не все дома. Со стороны оно незаметно, а столкнешься поближе — почувствуешь…
Дядя Вася говорил и говорил, а Лешка лежал в постели и не слушал его. Вот это Настя!
То его захватывала обжигающая до сухости во рту ревность к Настиному прошлому, то раскаянье перед ней — невиновной и прекрасной. Это бродило уж в Лешке дурное семя, оброненное походя, и только искало места, чтобы прижиться, взойти — подсказать варианты будущей мести. А может, соврал дядя Вася? Для его же пользы и соврал — у Петрухи кулаки железные. А Настино теплое дыхание, залетев под одеяло, надолго замирало там — Алеша-зелененький… И сладко-сладко пахло рябиной.
Дядя Вася все говорил, а до Лешки, умиротворенного собственными увещеваниями, доходили лишь отдельные слова: окружение, Харьков, подбитый танк… Он ведь рассказывает о войне!
Лешка вскинулся на подушке. Встрепенулся и дядя Вася — кажется, заинтересовал малого. Оно и лучше, чем за бабьей юбкой тягаться. И продолжал:
— Ведут меня, значит, двое, тычут в спину автоматами, черти-тайфели. Тут налет нашей авиации — бомбы чиркают под носом. Дорогу впереди — вдребезги! Смотрю, кинулись они в кюветы: один с правой стороны водосточной трубы — голову воткнул в нее, как страус схоронился, другой — с левой. Я камень в руки и ррраз! Одного нет. Схватил автомат и к другому. Тот корячится, плечи в трубу втискивает. Задница упитанная так и лоснится, так и ходит туда-сюда. Ах, ты, думаю, лиходей проклятый, краденый харч не впрок, и стебанул очередью по этому заду…
