На тот берег переплавились без приключений. “Вихрь”, стройно и басисто гудя, набрал такие высокие обороты, что разогнал лодку до скорости, из-за которой образовавшийся встречный ветер, словно январский мороз, выжимал и выжимал из глаз слёзы, так и норовил унести за борт всё, что было не совсем надёжно прикреплено... Едва миновали Наторинский остров, словно острой песчаной косой разрезающий надвое стрежень, Нюя — старинный посёлок лесозаготовителей, сельхозников и охотников, на всей своей немалой протяжённости переливавшийся светом многочисленных окон в домах улицы Набережной, — открылся враз и весь! В прозрачной сумеречности невольно казалось, что не лодка стремительно приближается к нему, а он сам надвигается и надвигается на неё! Не пройдёт и пяти минут, как он жадно вберёт в себя её вместе с людьми, чтобы закружить в такой жизненной круговерти, что устоять в ней будет практически невозможно, если не обладать крепкой волей, которая, как стальной трос, от судьбоносных ударов лишь прогибается, угрожающе звенит, но упорно не разрывается!
Едва, глухо прошуршав дюралевым килем по песчано-галечному дну, лодка замерла, Анатолий Петрович проворно, словно не было за плечами хоть праздничного, но наполненного треволнениями дня, выпрыгнул из неё и помог Марии выйти на берег. Поблагодарил Василия за оказание служебной услуги и, зная, что тому ещё надо плыть к пристани, чтобы под приглядом сторожа оставить на ночь моторку, со словами: “Ну бывай! Всего тебе хорошего!” — с силой оттолкнул лодку от берега. “И вам доброго пути!” — услышал в ответ доброе напутствие.
Вечер был в самом разгаре: сизый сумрак сгустился, и от этого высыпавшие на небосводе бесчисленные звёзды казались крупнее, ярче! Их серебристый свет постелил через всю Лену искристо мерцающую дорожку, матово отливал на кузовных изгибах “уазика”. Анатолий Петрович, как заправский водитель, обходя его, обстучал ногой все колеса, стукнул кулаком и по запасному и, убедившись, что всё в порядке, сел за руль. Салон за день прогрелся настолько, что даже с давним приходом вечерней прохлады в нём ещё было душно. Пришлось оставить дверцу открытой настежь. То же самое сделала и Мария. Но несмотря на то, что речной, свежий воздух ободряюще засквозил через салон, и утреннее плавание, и праздничные соревнования, и дневная жара как-то сразу обернулись сильной усталостью. Она должна была, как обычно, сказаться пропавшим аппетитом, но здоровый, сильный организм взял верх — и так захотелось есть, что нудно засосало под ложечкой.
Первая мысль, что пришла в голову Анатолию Петровичу, говорила о том, чтобы заехать к кому-нибудь из старых знакомых на ужин. Но её пришлось отогнать, ибо на это ушло бы не меньше часа, а то и полтора. Вдруг мелькнула догадка — и он, посмотрев на Марию, сказал:
— Быть не может, чтобы ты, так сказать, про запас, предусмотрительно не положила перед дорогой в сумочку с пяток бутербродов!
— Так и есть!
— Ну и доставай скорее! Мало-мало силы подкрепим! Уверен, и ты очень проголодалась, ведь кроме кумыса, мы ничего другого с самого раннего утра не употребляли! Пусть он из-за своей большой жирности очень сытный, но не настолько, чтобы в полной мере заменить твердую, богатую белками пищу, к примеру, мясо! Но в нашем с тобой положении и хлеба с маслом будет вполне достаточно!..
За поеданием бутербродов, которые казались необычайно вкусными, Анатолий Петрович то и дело смотрел в сторону посёлка. Вдруг его глаза сосредоточились, заполыхали голубыми огоньками:
— Мария, взгляни на самый верх крутого, лишённого какой-либо растительности крутояра, — и убедившись, что она стала вглядываться в берег, спросил: — Видишь здание, стоящее на самом краю улицы Набережной в значительном отдалении от предпоследнего дома и среди песчаных барханов, словно где-то в среднеазиатской пустыне?
— Да, вижу! Возле него ещё возвышается какая-то конструкция!
— Правильно! Знай, это не что иное, как поселковый телецентр! А обратил я на него твоё внимание потому, что он, пусть не по моему проекту, но под моим руководством был возведён три года назад, когда я работал в леспромхозе строительным мастером. Доставил же он мне забот, верней, самых настоящих переживаний, да таких, что не приведи Бог кому другому!
— Из-за чего? Или из-за кого? По чьей такой немилости? — с нескрываемым интересом спросила Мария.
