«Идет страшная война, — вслух размышлял тогда Чапичев, — мы, конечно, можем погибнуть… Кто-то должен пожертвовать собой во имя будущего. Умереть за идею не страшно. Мы кое-что успели сделать. Мы видели новую жизнь, пожинали плоды великой революции. Все дело в том, кто понесет наше знамя вперед!»
Да, на войне мы думали, конечно, не о себе, мы говорили и мечтали о тех, кто придет после нас. Какими они будут, какое получат воспитание, куда пойдут и как сражаться станут. Ведь подлинное счастье состоит в сознании того, что ты жил недаром, что твои благородные дела и поступки не забудутся, что они перейдут к потомкам и будут служить им путеводной звездой. И чем больше человек успел сделать для будущих поколений, тем полнее его счастье.
У настоящих солдат — суровые судьбы. Яков Чапичев — настоящий солдат. За свою короткую жизнь он успел сделать многое: был настоящим патриотом и храбрым бойцом. В этом его счастье. Такие люди не подвластны смерти.
Все дальше и дальше уходят от нас дни фронтовые — легендарные дни нашей боевой, опаленной жарким дыханием войны молодости. И не только дни, годы уходят. Прошло десять, пятнадцать, двадцать… В 1970 году народы Советского Союза и все прогрессивные люди земли торжественно отметили 25-летие со дня победоносного окончания Великой Отечественной войны.
Годы уходят… Но память о них остается. Она живет. И чем дальше, тем, кажется, сильнее, явственнее, ощутимее. Она живет в наших сердцах. Живет в наших не-зарубцевавшихся и время от времени дающих о себе знать ранах. О ней напоминают миллионы погибших отцов и матерей, братьев и сестер, любимых и друзей. Живет эта память в обезображенном лике земли: в сохранившихся противотанковых рвах и эскарпах, в заросших травой воронках, траншеях и окопах, во многих других сооружениях войны — надолбах, ежах, завалах, рогатках, колючей проволоке и т. д. и т. п. Еще встречаются случаи, когда дети или хлебопашцы подрываются на снарядах, минах и гранатах, оставшихся с войны. Многочисленные подразделения пиротехников только тем и занимаются, что вот уже много лет подряд извлекают из земли, а нередко и из стен жилых зданий неразорвавшиеся бомбы, снаряды и другие смертоносные вещества. А наши леса? Они пострадали не меньше, чем люди: порубленные, израненные осколками и опаленные огнем, они до сего времени не могут залечить свои раны и восполнить колоссальные потери…
Да только ли в этом живет память о минувшей войне? Она живет во всем, что нас окружает: в нехватке жилищ, школ, больниц, санаториев, детских садов, яслей. Во всем этом и многом-многом другом… Но главное — это человеческие души, людские сердца, наше сознание, все то, что зовется памятью поколений…
Да, годы уходят… Но наша чудо-память живет.
«У человеческой памяти долгая и цепкая жизнь, — писал как-то Михаил Алексеев. — Временами она, память, как бы дремлет, и тогда можно подумать, что прошлое забыто, стерлось навсегда. Но достаточно какого-нибудь даже самого незначительного толчка, как все вдруг оживает и в твоем сердце, и перед твоими глазами: картины минувшего встанут во всей их вещной непосредственности, в их изначальной неповторимости…»
Такое случалось и со мной. Возьмешь в руки пожелтевшие от времени фронтовые блокноты, и перед тобой зримо предстают и картины жарких боев, и люди, простые, скромные, вынесшие на себе всю тяжесть войны.
Немало страниц в моих фронтовых блокнотах посвящено человеку, на которого я только что сослался и которого теперь хорошо знают и уважают не только в нашей Советской Армии, но и во всем народе. Я имею в виду писателя Михаила Николаевича Алексеева.
…Судьба свела меня с Михаилом Алексеевым в начале июля 1943 года, в самый канун Курской битвы. Я работал тогда в газете Воронежского фронта «За честь Родины». Встретились мы в Шебекинском лесу, у Меловой горы, близ Белгорода. Здесь занимала тогда оборону одна из сталинградских дивизий, в которой Алексеев служил и воевал. До сих пор отчетливо, во всех подробностях помню эту встречу, положившую начало нашей многолетней дружбе.
Было это в одном из полков, в который так же, как и я, Михаил Алексеев приехал за материалом для своей газеты. Познакомились, разговорились…
Передо мной стоял небольшого роста, в выгоревшей, но аккуратно заправленной гимнастерке, с планшеткой в руке (он не расставался с ней всю войну) молодой симпатичный старший лейтенант. В том, как он держался, как рассказывал, была видна необычайная скромность и, как мне показалось, какая-то застенчивость.
