Подходит Скорсоков, и Дадуля сообщает, что счет два с половиной на половину в его пользу. Скорсоков немного удивлен, глядит на растерянного парня и записывает счет.
Дадуля уходит, а парень сидит, словно проглотил бревно, молчит, на его глаза медленно навертываются слезы. Он первый раз так крупно проиграл, но ему жаль умирающих, и он поступить иначе не мог.
Дадуля тем временем идет по коридору и счастливо улыбается. Скорсоков догоняет его.
— Захар Евдокимович, завтра игра и послезавтра, — говорит ласково Скорсоков. — Как вы быстро обыграли?
— А чего, — отвечает Дадуля, — это мы зараз. У нас понятие с этого такое: играть так играть. Мы что, мы такие. На вид вроде неказистые, а так мы шустрые.
— Это так, это видно, — улыбается Скорсоков, раскрывает перед Дадулей дверь и на прощание крепко жмет руку. — Жена как ваша?
— Слава богу, жива-здорова, — улыбаясь, говорит Дадуля и идет по аллее, весело глядя вокруг себя.
По дороге домой он заходит в магазин, берет бутылку водки, а дома сидит и весело рассказывает жене, готовящей ужин, как он обыграл парня. Жене кажется, что ее муж умный, сильный, и она тоже очень довольна и хохочет вместе с ним.
На другой день Дадуля опять опоздал к началу игры. Уже прогромыхал звонок.
Скорсоков произнес очередную речь с большим охватом международного положения, а Дадули не было. Но когда сели играть, он появился.
На этот раз партнером у него был мужик из соседнего села Иван Иванович Силов, выигравший две партии из трех у предыдущего партнера.
Шахматистов в зале поубавилось вдвое, так как набравшие меньше полутора очков выбывали из игры.
Разрешили курить, поставили на столы фруктовую воду.
Иван Иванович Силов был высокий, сильный мужчина. Длинное, с массивной нижней челюстью лицо придавало ему вид боксера, собирающегося нокаутировать противника. На самом деле это был мягкий, добрый человек.
Дадуля долго изучал лицо Ивана Ивановича и закурил.
— Чего это ты, ходи, — буркнул Иван Иванович.
— Слушай, я тебя где-то видел? — спросил Дадуля.
— Где?
— Вот не знаю и поэтому спрашиваю, кажется, где-то… там, в этом…
— В Омске, — говорит Силов.
— Вот, вот именно, — оживляется Дадуля. — Я возил жену лечить туда.
— Вылечил аль что?
— Нет, куда там, — грустно произносит Дадуля. — Не знаю, что и будет. Еле живая. Температурит она. Сорок один градус. И дети болеют, ухаживать за ними некому.
Он отворачивается, и от своих слов у него чешется в горле, горят глаза, и на них навертываются слезы.
— Тяжело, — соглашается Силов. — А чего ж ты играть взялся? Я б на твоем месте не пришел.
— Как так? — удивляется Дадуля.
— А вот так, что ты изверг какой, шкуродер для своей жены. Совесть у тебя есть али нет?
Дадуля, не ожидавший такого напора, опешил, замялся и сделал ход.
— Дело не в этом, — говорит через минуту Дадуля.
— А в чем же оно?
— Жена поправляется, у нее сейчас не высокая температура.
— Так что же?
— Что же, что же, — передразнивает его Дадуля и вытирает покрасневшее лицо. — Вот ты болеешь?
Иван Иванович слабо улыбнулся.
— Гм, у меня с печенью неважно. Так я здоров, а печень хандрит.
— Вот то-то же, — с ударением заговаривает Дадуля, — Видишь, я бледный.
— Ну?
— Вот тебе и ну, а то ну, что у меня печень наполовину съедена. Я сижу, а у меня, может, мурашки по спине чик-чирик, чик-чирик.
— Съедена? — ужасается Силов. — Как так съедена?
— А камнями, — злорадствует Дадуля. — Мне сказали, чтоб я сегодня в больницу прибег или конец.
Иван Иванович бледнеет и осторожно оглядывается, затем внимательно смотрит на Дадулю.
— Сижу, а чувствую, как у меня все обрывается внутри, как подбирается к сердцу холод.
— А чего ж ты пришел? — спрашивает тихо Силов.
— Играть нужно, — с горечью отвечает Дадуля и делает ход, тужится, лицо его заливается краской, — на ничью-то я не согласен. Ой-ой, больно! Давит, стерва, на сердце.
— Слушай, — колеблясь, говорит Силов, — а что, если вничью? Раз такое срочное дело. Нехорошо, но надо.
— На ничью не согласен, — говорит со скрипом Дадуля.
— Для тебя же… — с сердцем произносит Иван Иванович.
— У меня еще и почки, — сгущает краски Дадуля. — Это, брат, еще хуже. Вот я лягу на операцию и вдруг вспомню, что ни одной партии не выиграл у тебя, то думаешь, лучше мне станет, а? Умру. Я сейчас, увидишь, умру, — вытирает с лица пот Дадуля.
— Чего будем делать? — растерянно бубнит Иван Иванович Силов и тоже трет свое лицо платком. — С печенью шутить нельзя. У самого болит, знаю. Как схватит, прощай.
— Когда буду лежать, а меня начнут резать, от одной мысли может человек умереть.
— Какой мысли? — спрашивает Иван Иванович.
— Что проиграл.
— Экой ты мистический, — добродушно качает головой Иван Иванович, — тут, право, ничего не поделаешь. Ну ладно, бери одну партию, а остальные — ничью. Идет? На большее я не согласен.
Дадуля молчит.
— Эх, нехорошо получается, — говорит наконец Дадуля. — Там я так выиграл хорошо, а тут… Ну ладно, что поделаешь. Если б не печень, я свое понятие имел.
Он снисходительно жмет руку мужику и говорит Скорсокову счет.
Дома выпивает, зовет сына:
— Витька!
