— Недосягаем ты, понимаешь! Молодец. Мерси, как говорят турки!
Уже поздно вечером Скорсоков объявил победителя: наградил Дадулю ружьем центрального боя. Потом принесли красное сукно, застлали стол, поставили на сукно графин со стаканом, и Скорсоков произнес страстную речь.
Он дал краткий исторический обзор развития человечества с первобытных времен и до нашего времени и закончил словами:
— Слава Дадуле! Как говорил Юлий Цезарь, мерси, человече!
Под конец он махнул рукой, и Куфикова нажала на кнопку звонка.
Под грохот звонка все начали расходиться.
У девятиэтажных блочных домов ютятся деревянные домики. Они с некоторым удивлением взирают на выстроенных кооперативных гигантов и в растерянности от такого соседства.
Тихо на улице, жарко. Пропылившая утром машина на весь день оставила запах бензина и пыли. Через двор начинается Москва, а здесь деревня…
Подле резного длинного домика сидят друзья — пенсионеры — и смотрят на улицу. Изредка они вздыхают, подносят ко рту соленые морщинистые огурцы, но не едят.
Хозяин дома Иван Лымарь уходит в сарай, а его друг Тихон Лепов смотрит ему вслед и тоже встает. Пока нет Лымаря, он надевает очки и делает рукой козырек, чтобы посмотреть на солнце. В это время на реке, что протекает за огородом, пронзительно ревет баржа. Лепов качает головой и говорит:
— Ре-ву-ун.
Затем протирает очки и опять глядит на солнце, небо и одобрительно качает головой. Ему нравится тепло, тишина. В миро уютно и во всем чувствуется мудрое спокойствие, и отчего-то ему радостно. Подносит ко рту огурец, удивленно смотрит на него, будто видит впервые, неожиданно для себя кладет в рот и, похрустывая, жует. Он давно сидит у своего друга. Обо всем уже, кажется, переговорено и расспрошено. Лепову думается, когда смотрит вокруг, что его мысли такие же сегодня светлые, длинные и тонкие, как лучи солнца. Он чувствует, как лучи тихонько касаются лица, ползут, заглядывая в морщины, и зажмуривает глаза от удовольствия.
Лымарь, не в пример Лепову, тощий и невзрачный на вид, но неожиданно бойкий мужик, работал до пенсии столяром-стекольщиком на кондитерской фабрике. Лепов же трудился в колхозе.
Лымарь принес из сарая два огурца.
— На, — протягивает он огурец Лепову.
Тот качает головой и встает, а Лымарь откусывает огурец и жует.
— Чего только нету, — начинает раздумчиво Лымарь, стряхивая с рук капли. В это время оглушительно ревет снова баржа на реке, и кажется, что звук, расширясь, распирает небо, и оно вот-вот рухнет, расколовшись на куски. Когда сигнал, удалившись, гаснет, Лымарь встает и направляется в сарай опять за огурцами.
— Не буду, — говорит Лепов.
— Чего? — удивляется Лымарь. — Не будешь? Как же так?
Он садится на лавку, достает платок и трет им лысину.
— Ты, Тихон, слыхал, как в Японии?
— А что в Японии, Иван? Огурцов нет тама?
— Как так нет? — удивляется Лымарь.
— Вот я и говорю: как так? Хотя, с другой стороны, то ж в Японии, Иван?
— Ну так что же, что в Японии… что там — не люди? Принцип ты наш не знаешь в политике. Если б это, скажем, какая-нибудь Турция, а допустим, и Иран — другое дело.
— Так получается, что в Японии огурцов нет? — смотрит Лепов на Лымаря. — Говоришь, нету?
— Может, и нету, а я не об этом.
— Так не знаешь?
— Не знаю.
— А чего ж меня путал?
— Нет, ты меня, Тихон, путал.
— Нет, ты меня…
Убедившись, что не поняли друг друга, они рассмеялись. В церкви начинают вызванивать, и чистый звук, кажется, хлопьями падает с неба на голову.
— Я вот про Японию, — начал опять Лымарь. — Ты один огурец не хочешь, прости господи, сожрать, а там, передавали по транзисторну, да и сын говорил, что трехлетний мальчонка съел сто тридцать восемь блинов. Во как!
— Ну, — качает головой Лепов, — сто тридцать всех восемь, говоришь, ну?
— А что, никак невозможно?
— Это у них там, думаю я, реклама, — тихо возражает Лепов и, наклонясь к Лымарю, пучит на него глаза. — Необдуманная сенсация!
— Это у них запросто — продажа рекламы, — подтверждает Лымарь, вытирая лысину. — Я бы тебе и не такое сказал… Но больно уж жарко.
Они некоторое время молчат. Со свистом над головами проносится самолет, кажется, что кто-то большой и сильный рвет жесткий воздух на куски. Лепов смотрит на небо. Ему кажется, что небо, такое сейчас уютное, создано специально для того, чтобы было тихо, спокойно, а тут на тебе — самолет все портит.
— О чем думаешь-то? — спрашивает Лымарь. — Вот как много всего на свете.
— Чего?
— А всего. И не сочтешь, а кажется, что и планета не очень-то большущая, а? Что на это скажешь?
— Как так? — удивляется Лепов, оглядывает небо, чтобы убедиться, что это не так, и тихо смеется, убедившись в этом. — Ого, махонькая, ого! Как так?! С чего это?
— А так, — не унимается Лымарь. — Это, я скажу тебе, только кажется, что она большая, а если сверху на нее глянуть, да еще издаля, то вот какой будет, с бублик.
Лымарь показывает пальцами круг.
— Издаля — это другое дело, — соглашается Лепов и шумно вздыхает, — на нас-то и на внуков наших хватит. А?
