Из соседней комнаты выходит пятнадцатилетний парень, краснощекий, крепко сбитый.
— Что тебе? — спрашивает он у отца. — Шахматы? Не буду, опять обманывать зачнешь.
— Дуришь, — говорит Дадуля, — отец никогда не обманывает. Запомни. Будешь елозить, того…
Они садятся играть. Через несколько ходов сын кричит:
— Куда офицера двигаешь?
— Я двигаю? — удивляется Дадуля.
— Ты им, как конем!
Проигрывая, Дадуля говорит:
— Ах ты, стервец, отцу грубишь. Вот я тебе!
Он снимает ремень и замахивается.
— Ударь, ударь только, — сдержанно бубнит сын, — ударь, в милицию пойду. Обманом хочешь выиграть.
— Марья, — кричит Дадуля жене, — ты его воспитала! Отец из сил выбивается, работает, правдой и неправдой достает кусок хлеба, а сын его поучает. Я ж тебя кормлю, пою. По миру без меня пойдешь! Сопляк, окоротыш, хвост свинючий. Отца все уважают, у них он умный, дельный, хитрый, а сын его обзывает. Мой батька из меня бы дух выпустил за такие слова. Ой, дети пошли!
У Дадули срывается голос, и он плачет.
— Работаешь, — бубнит сын, — мамка да я работаем, а у тебя вечно дела свои, вечно болеешь, мать совсем изошла от худобы. За ее счет и живешь.
Отец всхлипывает сильнее, и сын смолкает.
— Ладно, не буду, — говорит сын и уходит.
Входит Марья, высокая, худая женщина, крепкая, жилистая, с розовым от пара лицом.
— Ты его воспитала, — капризно шепчет Дадуля, — ты его воспитала, этого чертенка. Убью его, выгоню из дому. По миру пущу, стервеца такого.
Вскоре он успокаивается, выпивает и идет к Скорсокову.
— Кто ж со мной играть будет? — спрашивает Дадуля.
— Не положено, не скажу, — говорит Скорсоков. — Тут ответственные соревнования, а ты спрашиваешь. Играешь ты здорово. Преотлично. Пока на первом месте. Я и Петру Спине не скажу, что он с тобой играет. Не хорошо, не положено. Так что будь здоров, отдыхай, набирайся сил, а завтра сразимся. Будь здоров, мерси, как говорят немцы.
Дадуля направляется к Петру Бонифатьевичу Спине. Спина живет на краю районного городка в своем домике, у которого снята крыша и ставятся новые стропила. Спина сидит на крыше домика и тюкает молотком, пробивая толь. Одет он в брезентовую робу, а блеклые его большие и хитрые глаза смотрят доверчиво и с удивлением.
Петр Бонифатьевич кряхтя сползает со стропил, машет руками на кур.
— Чем могу служить? — спрашивает он у Дадули.
— Иду мимо, а смотрю — ты. Дай, думаю, зайду, хоть выпьем. Все же не такие мы друзья, но играем завтра.
— Выпить, что ж, — отвечает Спина, — можно, а то у меня язык прокис. Машенька! — крикнул он. — Приедет Николай с дочками, пусть подождет.
— Хоро-шо, — ответил из дома протяжный женский голос.
В закусочной народу почти не было. Дадуля взял бутылку водки.
Вечером Дадуля еле сумел довести своего товарища до дому, а к себе пришел совсем поздно, но был уверен теперь, что первое место возьмет он.
Придя на другой день в районный Дом культуры, он удивился, когда увидел, что Петр Спина уже ждал его.
Они посидели и начали играть. У Петра лицо бледное, измятое, он через минуту бегает пить воду, кашляет и проклинает вчерашний день. Через десять минут Дадуля берет у него ферзя и ладью.
— Почему ты берешь? — спрашивает Спина.
— Мы, брат, пили вместе, а здесь игра, спортивная честь, — отвечает громко Дадуля.
— Извини, Захар, но почему ты берешь?
— Она под срубом давно стоит.
— Ферзя?
— Она, конечно.
— Что ж, по-твоему, я подвинул пешку? Ты сам ее поставил под сруб.
— Извини, не может быть.
Дадуля обижается, встает и делает вид, что хочет уйти.
— Извини, извини меня, — шепчет Спина. — Ты выиграл. У меня голова чертовски болит.
— Хорошо, извиню, но в последний раз, — соглашается Дадуля.
Спина принес кружку холодной воды и теперь пьет. Через минуту он кричит:
— Стой, как здесь слон оказался?
— А я почем знаю, — ухмыляется Дадуля, — он давно там.
— Как там? Почему?
— Дурья твоя башка, — горячится Дадуля, — ты сам ставишь, а потом кричишь.
Сидящие, кроме них, смотрят на Дадулю, Скорсоков поднимает руки и просит не шуметь. Куфикова жмет на кнопку, и звонок негодует, гремит что есть мочи. Дадуля, видя, что Петр Спина сконфужен, сломлен и ничего не понимает, повышает голос и почти кричит:
— Пришел пьяным сюда, а теперь меня обвиняет. Это не игра! Это не честно! Не вижу организации!
Скорсоков подходит к Петру Бонифатьевичу и нюхает.
— Да, это пахнет, — растерянно разводит он руками. Спина совсем сконфужен, машет руками и говорит:
— Хорошо, извините, я ошибаюсь. Но мне кажется, что, впрочем… но я не знаю, наверно, я виноват.
Он машет рукой и уходит.
— Тоже мне ракета! — кричит Дадуля, топает ногой, и на его лице неподдельное негодование. — Дают мне с кем играть. Мне нужен игрок, чтоб с понятием был, образованный! А тут мушка, комар, черт знает что.
Он поднимает на Скорсокова негодующие глаза и еще раз капризно топает.
— Да, это, — бормочет Скорсоков, — но ничего, три очка твои. Так что ты преотлично сыграл. Молодец!
Куфикова опять жмет на кнопку звонка.
— Кац! — кричит Скорсоков на звонок.
Пока не кончилась игра, Дадуля ходил по залу и негодовал. А вечером, когда игра закончилась. Скорсоков шепнул Дадуле:
