— А нет, — сказала она, — не пойду.
— Иди! — крикнул он.
— А я вот здесь подожду, хороший ты мальчик.
Он молчал.
— А у нас телевизор, — сказал затем мальчик, — вот. Не хочешь, а у нас телевизор.
Он повернулся, но стал у двери и начал на нее смотреть. Шмыгал носом и о чем-то сильно жалел, и его лицо выражало удивление.
— Тетя Машенька притить должна вот-вот, — сказала Мариша мальчику. — Она скоренько явится, — подтвердила она свою мысль.
— Ну и пусть, — буркнул малыш и надулся.
Открылась дверь, вошли Машенька и Иван. Мариша сразу поняла, что Ваня выпивший, а только потом, когда сидели за столом, догадалась, что и Машенька выпившая, но сразу ни за что бы не определила, потому что Машенька пьет чуть-чуть: Ваня требует, чтобы Машенька пригубила, а потом он допьет, и так у них давно. Это для того, чтобы Ваня один не пил. Она приучила, чтобы пил он только из того стакана, который она пригубит. Такие они. А Ваня часто балагурил и говорил на это:
— Пью через ее труп.
В коридоре Ваня, увидев Маришу, сделался как будто еще пьянее, перекосил рот и повел ушами. Они у него шевелятся, хотя он и корноухий: где-то ему отхватили пол-уха, что-то про тюрьму Машенька рассказывала, видать за пьянку посадили. Мыслимо ли кладовщику пить?
В коридоре он закачался, выпустил руку Светочки, которая признала Маришу и побежала к ней.
— Что так долго не была? — сказал Ваня, повел ушами, закатив глаза, чтобы показать, что он совсем пьяный. Любит, чтобы все знали, что у него есть на что выпить.
— Давненько, — обрадовалась Машенька. И сразу ее по имени-отчеству. Она всегда так, еще с института, где они вместе работали в гардеробе. Их даже ученые так называли в институте.
Один старичок все время говорил: «Здрасте — до свиданьце, всего доброго вам! Какая погодка, Марья Ильинична. Вам бы на солнышко, а? Хорошо, а не отлично ли! Превеликолепнейшая погодка! На улице-то как, как на улице!»
Он часто говорил непонятные слова, улыбался, протягивал руку, а на пальце было кольцо, толстое, истертое.
И сейчас Машенька рассказала, что и как, что спрашивает про нее Валерий Акантович, старичок. И жалко Марише, что ушла оттуда, но и здесь тоже хорошие люди, в столовой-то, а все равно жаль, что так получилось: упросила ее Любовь Серафимовна.
— Не думаешь ворачиваться в институт? — спросила Машенька.
Мариша вздыхает, смотрит на Свету, радуется тому, как здесь, у Машеньки-то, уютно, хорошо, так и сидела бы, видать, всю жизнь, качает головой и задумчиво обсасывает косточку из вишневого варенья.
— Нет, — ответила.
Окно открыто, ветер тихо тыкается в тюлевую штору; из окна виден деревянный маленький домик; над ним на антенне сидят два голубя.
Все молчат, а Мариша смотрит на девочку и думает о чем-то. Туманятся глаза, ходят в них какие-то круги, и кажется, что это не у нее голова кружится, а антенна на доме качается туда-сюда. Тихо. Марише думается, что и она хотела иметь такую девочку, улыбается так, как улыбаются невозможному, а слезы помимо ее воли все навертываются на глаза.
Света перестает есть и смотрит на нее. Мариша спохватывается, виновато моргает и продолжает пить чай. И ей кажется, что она не должна так думать.
— Тетя Мариша, а почему не пьешь? — спрашивает девочка.
— Марья Ильинична, — поправляет ее Машенька.
— А я пью, — отвечает Мариша. — Пью, детка.
— Хочу так, — отвечает девочка Машеньке. — Правда, пап?
Ваня дремал, но тут проснулся, протер глаза и засмеялся.
— Это так, — говорит он, косясь на Машеньку. — Все правда. Если б знал, соломку подстелил.
Он всегда говорит загадочно, не поймешь что, а иногда и складно.
— А правда и то, — поддакивает Мариша.
Однажды они сидели, смеялись. Зашел он и сказал:
— Что смеетесь, как китайцы!
А другой раз:
— Наш начальник — сущий китаец, как японец. Настоящая зараза.
И не поймешь, кто, что и почему они у него все такие.
Вот и сейчас он качает головой, смеется, что-то замышляет. Если бы он не боялся Машеньки, то давно что-нибудь придумал смешное.
Машенька пьет чай, усердно, до тех пор, пока совсем не покраснеет — это у нее норма такая. Ваня смеется, шире расходится в улыбке его рот, качает головой, говорит:
— Вот я сидел для безобразия жизненного опыта два года, а ты что делала?
Он и о тюрьме говорит со смехом, знает, что за дело был там.
Мариша не поняла, что он говорит и ей ли вообще, смутилась, когда догадалась, что ей. Он всегда так…
— Я?.. — удивилась она.
— Убил! — говорит он. — Тебя убил. Если б узнал, то соломку подстелил!
— Работала, — говорит она.
Он встает, ходит по комнате, ерошит волосы, смеется сам себе, щелкает пальцами.
— Работала? — спрашивает.
— Ага, — кивнула Мариша.
— Иван, не приставай! — предупреждает Машенька. — Я тебе говорю.
— Хорошо, — говорит Иван. — Хорошо, уважаемый человече, значит, того, трудился во имя… Хорошо. Твои руки назовем золотыми.
Он садится и начинает пить чай.
— Если б все так трудились, — говорит с укором Машенька, сердито наливая ему чай. — Все так трудились б, мож бы на самом деле руки золотыми были. Много ты понимаешь! В своем стакане, конечно.
