— Хорошо, хорошо, — подхватывает Ваня, предостерегающе поднимает руки, — работали, есть деньги. Дай нам четыре тысячи, а у нас на книжке семнадцать рублей: мы еще добавим и купим машину.
Всегда он вот так начинает подсмеиваться над всеми.
— Без балды! — угрожает ему Машенька. — У тебя рот хуже, чем у бабы язык: тряпка.
— Молчи, папка! — кричит Света.
Мариша смотрит на одного, на другого, знает, что они просто так говорят. «Ваня любит это, — думает Мариша, — как все у них делается: и шумно, а не злобно». Он встает, выходит в коридор, затем возвращается и на ходу говорит:
— Создал бог три зла: бабу, черта и козла!
— Дурак, — говорит Машенька. — Молчал бы ты, — она качает головой, вертит пальцем у виска, хочет еще что-то сказать, но только встает, затем садится в нерешительности, машет на него рукой и наконец смеется Марише.
— Закон есть закон, — говорит Ваня, опять смеется, а Света его бьет по руке, — не бери заместителя умнее себя, а жену глупее себя: всегда дураком обзовет.
Машенька молчит, машет рукой и опять крутит пальцем у виска.
— Ты замужем была? — спрашивает он вдруг Маришу.
Мариша теряется, утвердительно машет головой, затем, спохватившись, говорит:
— Не, не, с чего ты?
— Иван! — предостерегает его Машенька.
Мариша растерялась совсем, чувствует, как залило теплом лицо, заморгала и даже слезы на глазах навернулись: ей почему-то стало больно, и она закрыла лицо рукой, как будто ее уличили в плохом, хотела проглотить вишенку, но та застряла в горле. Она закашляла. Встала. В глазах покраснело, поплыли круги, не видно даже стало, как вокруг бегала Машенька, как испугался Иван.
Она только думала об одном: как нехорошо на людях так вот быть, как неудобно у нее получилось. И заплакала от досады на себя, на то, что в груди будто оборвалась какая-то ниточка, а ей теперь неудобно и стыдно от этого.
А Ваня ходил вокруг, оправдывался, говорил, что он так, он ничего не хотел, затем налил в стакан водки и подал ей. Машенька засмеялась, и Мариша тоже засмеялась, вытирая слезы. Света села ей на коленки, подставила свои белые кудряшки, чтобы Мариша погружала в них лицо, и ей и Марише было так хорошо.
И рассказала потом, что она не захотела выйти замуж, потому что у него, Петра-то, была жена. Любила его, а отказалась от своего счастья-несчастья, так как у него был ребенок, а Ваня даже рассмеялся и добавил, что сейчас это не в моде, что жениться — это живая могила.
Потом Мариша рассказала, что не помнит своих родителей, но постеснялась добавить сразу, что была подкидышем; только потом добавила об этом и о том, что росла всегда в детдоме, что в войну ее ранило уже в Ковеле — это далеко, под Польшей, а ранило легко, но она после этого не воевала. А когда пошутила: «О, вы под стол пешком могли идтить, когда у меня уже была рана», — то все рассмеялись и долго дурачились.
И было хорошо, так удобно у них сидеть, что кажется, нигде ей в Москве так весело не было. Так бы и сидела, так бы и сидела днем и ночью.
Мариша стала играть в прятки со Светой, а затем уложила ее спать. Рассказала ей сказку, а все больше о своей жизни. Светочка замирала, даже прослезилась, а ей кажется, что ничего такого не было, обыкновенно все, кажись, а она, Светочка-то, страсть как вздрагивала, жалась к ней, Мариша гладила ее, пока та не заснула.
Марише не хотелось уходить, и ее оставляли еще. Но нужно было домой. Провожали когда ее, было темно, тихо на улице, иногда под ноги попадались листочки и хрустели: это уже была осень. Ваня провожал ее прямо до метро.
Она сидела в электричке и думала, что Машенька говорила, как они со Светой приедут к ней на три дня, смотрела в окно, удивлялась множеству горящих лампочек и не понимала, почему ей так хорошо бывает у них. Они ей, как родные дети.
Ваня сидел, дремал. В вагоне пусто было, тихо стучал поезд. За окном огней не перечесть: какие-то шпили, сплошь усеянные точками лампочек, будто это были светящиеся птички, и огромный круг то зажигался, то гас, то вдруг начинал вращаться, вздрагивать, и от него летели золотистые струи огня, а все вокруг вспыхивало, оранжевая волна ночи плескалась. Она не могла понять, что это, пока не проснулся Ваня и не закричал:
— Кино снимают! Святая дева! Дай облобызать святое место?! Ура-а-а!
Он что-то закричал в окно, махая руками, и повторял:
— Святая дева, давай жару, давай! Чтоб им всем тошно. Вот огнюют, как огнюют! Африканят, ну африканят!
Со стороны можно было подумать, что он командует всем этим. А в вагоне вдруг погас свет, и яркие блики, красные, белые, оранжевые, желтые, синие, заползали по стенам вагона, потолку, полу, плескались, как будто какие-то разноцветные человечки справляли ночной карнавал.
У Мариши дыхание перехватило. Включили свет, а у нее в глазах все еще прыгало, все прыгало. Только уже не тени, а шары вертелись в глазах. Кружилась голова.
— Вот китайцы! — повторял Ваня. — Вот японцы! Ну, черти, прямо африканцы!
Проводив ее до метро, он вернулся.
