Открыл ей дверь Артур. Он молчал, сонно переступая босыми ногами. Ей казалось сейчас, что Артуру вовсе не пятьдесят лет, а только тридцать: он выглядел молодо, а его медные волосы с каждым годом все краснели и краснели. Он помогал ей готовить ужин, но говорил прямо в глаза и считал это своим долгом:
— Ты дурной люди. Добрый, а дурной. Куда ти девал деньги? Фся дафал эти бездарным челофеку, Юрию.
Он был хороший слесарь, токарь, плотник и говорил, что имеет «фсе спецы». Когда выпивал, надевал зимнее пальто, бубнил про себя марши. Артур хотел сейчас ей что-то выговорить, и она пожалела, что не смогла приготовить им ужин. Но Артур ушел. Из его комнаты доносилось ворчание и шлепание босых ног и слова:
— Черт, черт, фсе черт!
Из другой комнаты слышен был голос Юры, видать, он читал продолжение своего сценария.
Она осмотрелась и пошла к себе. Начала раздеваться, села у окна и стала думать о Машеньке и о том, что уже скоро осень. Открыла окно. Тонкий серп месяца висел над трубой дома напротив. Казалось, что он опускается в трубу. По небу плыли рыженькие облачка, а по двору ползали прозрачные тени.
Ее мысли прервал Юра, который пришел просить три рубля на такси, чтобы отвезти девушек. Когда она дала ему деньги, Юра, смущаясь, забубнил что-то о бескорыстности, о том, как ему мучительно и унизительно это делать. Неожиданно вошел Артур.
— Глупо! — закричал он.
— Что тебе надо? — повернулся, к нему Юра. — Что?
— Фот! — кричал тот, показывая бумажку. — Фот, дфести сорок фосемь рубль ты ему даль. Ссудил ему. Глупий, бездарный челофек ты!
Он кричал Юре, а тот повторял, больно морщась и взмахивая руками:
— Тише, немец ты паршивый, тише! Умоляю тебя, услышат. Тетя Мариша, успокойте.
Мариша хотела успокоить его, но Артур разошелся и все бегал, пока не раздался звонок в коридоре.
— Ты думаешь, я глупий? Нет, ти самый глупий челофек! Ти будет кто? Бездарный — фот кто! А челофек, — обратился он к идущей открывать Марише, — золотой челофек, но глупий. Фот кто ты! Фымогатель ты! Скурник!
— Кто, кто? — грозно говорил Юра, поднимая и опуская руки, пожимая плечами, показывая, что с того ничего не возьмешь.
Когда Мариша увидела Любовь Серафимовну, красную, стоящую у двери и держащуюся обеими руками за косяки, чтобы не упасть, так испугалась, что не могла выговорить и сло́ва.
— Фу, черт, — проговорила Любовь Серафимовна, — чтоб я сдохла.
Мариша еще не могла опомниться: у нее захватило дыхание и померещилось что-то нехорошее, страшное. Она хотела узнать, что случилось, но не смогла выговорить ни слова.
— Сижу у окна, — начала Любовь Серафимовна, тяжело колыша свое тело при вздохе. — Сижу, вздремнула. Потом гляжу: ты идешь, от меня как будто.
— Чего вы? — спрашивает Мариша, переводит дыхание, видит, как у той прыгают в глазах черточки.
— Когда вздремнула, то все про тебя, про тебя, Мариша. И такое, чтоб я сдохла. Инфаркт инфернальный, а тут…
Они прошли в комнату. Здесь стояли еще Артур и Юра, но уже говорили тихо, и Юра клялся, что как только получит гонорар за сценарий, то вернет долг, потому что у него сейчас: мать — жмот! отец — скряга! и наоборот. Он уходил, а почему-то сказал:
— Здравствуйте.
Артур крутил в руках бумажку, думая что-то сказать. Артур ушел, так ничего и не сказав, но так многозначительно кашлянув, что Любовь Серафимовна вздрогнула.
Они помолчали. Мариша думала: «Вот им и сказать-то нечего друг другу, а у Машеньки по-другому, там по-иному». Любовь Серафимовна оглядела комнату, долго смотрела на желтый абажур, комод, платяной шкаф и все вздыхала. Мариша пересела к окну, задумалась. Старалась заговорить. Только и приходили в голову столовая, посуда; ей хотелось о чем-то другом, новом заговорить, но только не получалось, и все вертелось-вертелось что-то, так, что голова закружилась.
— Любо у тебя, — заговорила спросонья Любовь Серафимовна.
Мариша посмотрела на нее и поняла, что та спит, но и саму ее-то, Маришу, тоже клонило ко сну. Она начала смотреть на месяц.
— С тобой хорошо, — продолжает заведующая, тяжело дыша.
Мариша встрепенулась, но клонит ее, клонит голову, и она видит опять карусель, вот ту, когда ехала от Машеньки.
Она сидит на карусели, и все там, даже продавщица, и как будто она, Мариша-то, молоденькая, и то смотрит на продавщицу, то продавщица глядит на нее, и так хорошо им, они смеются, нет только Любови Серафимовны, а так все. Она оглядывается, ищет ее, но задевает головой окно и просыпается. Любовь Серафимовна, запрокинув лицо, спит.
Мариша закрывает глаза и опять видит карусель. Просыпается и долго сидит, смотрит на небо, кажется ей, что она видит далеко, так далеко, а небо, фиолетовое и темное, с рыженькими заплатками облаков по бокам, и только месяц повис и дрожит чуть и чем-то похож на кленовый листочек.
