— А? — спросил дядя Ваня. Он, наверное, тоже думал о чем-то своем и не услышал сказанное Пашкой.
— Это я так, — усмехнулся Пашка.
— Так, Пашка, ничего не бывает. Кыц, противная! — крикнул он на собаку, откуда-то вдруг появившуюся и лизнувшую его в лицо. — Чтоб ты сдохла!
Собака заскулила и, повизгивая, поползла к Пашке.
— Так, Пашка, сколько помню жизнь, ничего никогда не бывает.
— Бывает, — ответил Пашка, чувствуя в своих словах уверенность. — Бывает. Ты мне скажи вот что: какая у тебя была жена?
— Жена? — спросил тихо дядя Ваня, так тихо, что Пашка понял: он все слышал, но спрашивает, чтоб еще раз послушать, как звучит вопрос — Жена, — повторил он еще несколько раз, — жена, пытаешь? Жена, да? Тетка твоя?
— Ага, жена, — кивнул Пашка, считая, что может обо всем спрашивать, всем интересоваться, так как он теперь необыкновенно сведущий человек, особенно вот в таких делах, что теперь должен над всем посмеиваться, его трудно провести: он все испытал и через все прошел.
— Она давно умерла, — ответил дядя Ваня, затягиваясь. — Давно. Сколько уж годов-то прошло! Считай, не было тебя. А жена-то у меня, дай бог каждому такую, баская. Не помнишь?
— Не помню.
— Куда… тебя не было на свете. А случилось так: пришла и мне говорит: болею шибко. Полежи, говорю. Да не поэтому, говорит. Была богомольная она. Ходила полоскать на речку. У Онискиной запруды, сам знаешь, там топко сейчас, полоскала белье. Из воды, говорит, выпучился большу-ущий красный рак, надулся и сказал: «Господь бог просил». Она ни живая ни мертвая сделалась. Прибегла домой, слегла. Полежала дней десять и умёрла. Любила скрипку слушать. Как заиграет Колька Горшков, так и тянет: пошли и пошли, послухаем. Сам думал выучить игру, а куда там, не успел. Счас вон выучил, играю.
— С тех пор и один? — спросил Пашка.
— А как же еще, один. А то как же? Ходил потом на запруду, ждал этого рака, не было его. Представилось ей такое видение. Как ране говорили? Собака одна стихи складывала, али бык, рассказывали, расхохотался. Стоит, а сам: охо-хо, охо-хо! Чего не было. Счас такого не услышишь, засмеют.
Потемнело. На время перестали верещать кузнечики. Далеко за речкой обозначилось белое пятно — видать, ехала машина, не поймешь, где она и куда едет, а только дрожит в воздухе что-то белое.
— Вот, — сказал снова дядя Ваня, — прошло годов-то… Счас проснусь, грабаю руками постель, будто она была, а только нет, приснилось мне. Каждую ночь вижу ее, не померла будто…
Он сел, обхватил коленки руками и задумался. Только через некоторое время, когда Пашка заерзал и несколько раз оттолкнул пытавшуюся лизнуть в лицо собаку, дядя Ваня сказал, как бы продолжая то, о чем думал:
— Рано ушла из жизни-то. Да только жди, не вернешь ее.
В его голосе не было отчаяния, которое бывает у слабых людей после горя; в его рассказе было что-то простое, сегодняшнее, тронувшее неожиданно и Пашку, который думал в это время, что, видимо, дядя Ваня очень любил, раз так говорит, так рассуждает и делает. Недавно старик купил скрипку и начал учиться играть на ней, хотя, как сам думал Пашка, кто же делает это на старости лет. Во всем этом было нечто такое, чего еще не понимал он, Пашка. Почему же дядя Ваня всегда говорит о жене, постоянно ее вспоминает? Наверное, все время о ней думает. И тут же парень подумал: видимо, неспроста и у него в голове одна Ира, потому что о чем бы ни говорил, обязательно свяжет с ней.
Пашка заволновался, встал и несколько раз прошелся подле дяди Вани. Мало-помалу им овладело чувство неуверенности в том, о чем совсем недавно так непростительно прямо судил.
«Вот черт побери, — думал Пашка, — неужели все ошибаются, а я прав? Не может быть!»
Пашка заволновался, почти ощущая, как наполняется неизвестным ему чувством сомнения в своей правоте, как то, что заставляло его презрительно смеяться и чувствовать себя уверенным и правым, спадает с него. Впервые он стал в чем-то сомневаться. Неужели в самом себе? Тут же вспомнил, как Ира просила его почитать стихи, а он, как назло, не знал ни одного стихотворения и начал тогда уверять ее в том, что стихи — это ерунда. А ведь мог бы выучить. Дядя Ваня вон после смерти жены выполнил ее просьбу…
Пашка поймал себя на том, что впервые невыгодно подумал о самом себе, хотя десять минут назад рассуждал об узости ее интересов, скудости мысли и о своей твердой правоте и необыкновенной проницательности. «Поэзия — это чушь!» — говорил он Ире. А дядя Ваня со своей неиссякаемой любовью к жене, которая давно умерла, — не поэзия?! Пашка даже ахнул. Ему раньше и в голову подобное не приходило.
— Вот так на! — продохнул он, сел рядом с дядей Ваней и почувствовал, что сейчас все расскажет ему. — Я пойду, — продохнул он, заволновавшись и подумав, что если не уйдет, то все расскажет дяде Ване и потом будет стыдно.
— А как же, — ответил дядя Ваня. — Иди, раз надо. Иди.
