Вечером он с удивлением увидел, что она осталась одна, но в то же время решил, что иначе и не могло быть. Она сидела, склонясь над книгой, а на ее бледном, чуть широковатом в скулах личике, с веерками длинных ресниц угадывалось напряжение, и сейчас, когда не с кем ее сравнивать, она была красивой, и ей так шла бледность, выгоревшие до медности волосы.
Он видел ее через стекло двери и теперь хорошо мог разглядеть.
Вскоре она встала, оглянулась и удивленно посмотрела на дверь.
— А я опять позже всех, — сказала, отдавая ему книги.
— Вы такая ученая.
— Ах и ученая, прямо академик. — Она взяла билет и тихо проговорила: — До свидания.
Он заторопился, услышав, как хлопнула дверь.
Быстро запер библиотеку и догнал ее уже во дворе. Она шла тихо, а он гадал, ждет ли она его или нет, и сам замедлил шаг, но догнал ее и пошел рядом, опять чувствуя неловкость и ту робость, которая начала появляться у него к вечеру.
— Какая погода? — спросил он, оглядываясь и делая вид, что действительно интересуется только погодой.
— Вы о чем? — спросила она, отрываясь от своих мыслей и поворачивая к нему свое лицо.
Он только мельком взглянул на ее лицо и растерялся. Она смотрела на него. Шли медленно по аллее, но затем свернули в переулок, еще раз в переулок к Большой Пироговской, а он все думал о том, какое у нее, в сущности, красивое лицо. Он время от времени повторял:
— Какая погода, а?
— Я всегда люблю осень.
Повернули к Новодевичьему монастырю, остановились у афиши, удивились тому, как мало на улице народу и как пустынно.
— На этой улице никогда нет прохожих, — сказал он, оглядываясь.
— А я так поздно не хожу здесь. Боюсь. Я ужасная трусиха.
— Ну что вы? — удивился он.
— Нет, нет, все говорят, — уверила она его и замолчала.
Из-за монастырских стен выплыла пополневшая луна; ветер зашуршал листьями на деревьях. Они свернули к пруду. Стали видны белые и черные лебеди, плавающие по розоватой от фонарей воде, плавали тихо, величественно.
— Хорошо как, — сказала она, поправила волосы, подошла к воде и протянула руку к черному лебедю.
Он смотрел на воду, видел исчезающую в ней ее тень, видел свою и думал о том, как бы сказать что-то интересное, но в голову приходили одни неказистые, неглубокие мысли.
Отсюда хорошо видны пруд, деревья, парящие среди них круглые шары фонарей, тени и блики на воде и черная сейчас монастырская стена.
— Все так тихо, — проговорила она.
— Конечно.
Лупа садилась; ее ужо не видно, но задумчивая розоватость на небе начала блекнуть и стираться, темнела вода, а лебеди, засунув головы под крыло, дремали.
Они пошли вокруг пруда. Иногда она оглядывалась, радостно вздыхала и говорила, что если в такое время закинуть удочку в воду, то наверняка можно будет вытащить золотую рыбку, исполняющую все желания.
— Конечно, — отвечал он. — Конечно, можно.
И тоже говорил — что-нибудь:
— Смотри, звезды похожи на листья огромного дерева, а луна — это зрелое яблоко, даже красное по бокам.
— И точно! — восклицала она.
Он удивлялся, как она говорит: просто, тихо, заставляя вслушиваться в слова. И все с какой-то трепетной неуверенностью в себя, в свои слова.
На следующий день они тоже были здесь и чем больше узнавали друг друга, тем больше у них было предлогов для встреч, а она, будто стараясь высказаться до конца, говорила и говорила. Он узнал, что так же, как и у него, у нее есть надежды, тихие радости, мечты, свой неповторимый мир.
А вскоре зачастили дожди, завихрилась в осеннем коловороте погода. Она пригласила его в общежитие.
— Это Зина, — познакомила с низенькой блондинкой. — А это Серега, а я тоже Зина.
Она рассмеялась, предложила ему стул, поставила на стол чайник, и они сели пить чай. Блондинка позвала Зину в коридор и долго ей что-то говорила, а он глядел на тумбочки, платяной шкаф, книги, кровати.
Дома, ложась спать, он старался мечтать о ней, придумывая, как бывало в детстве, что бы мог сделать ради нее.
Он видел ее, во сне смотрел в широкие, виноватые глаза и думал о ней, как можно только думать о самом близком человеке. Он ей рассказывал какие-то пустяшные истории; часто она задумывалась и не слышала, о чем он говорит, спохватывалась, у нее влажнели глаза, и она отворачивалась. Он ее успокаивал, и она пыталась успокоиться.
Чувство виновности никогда не покидало его. Но, увидев ее, он все забывал, и она, радостно-тихая, как всегда, удивленная, глядела на него и казалась светлой, совсем прозрачной от нахлынувшего на нее счастья.
В тот день они встретились засветло. Он пришел в скверик, ходил, ступая по опавшим листьям, уже пахнувшим поздней, винной прелостью, взглядывая на выгоревшее коричневое здание общежития, оголившиеся деревья, зыбкое небо с жидкими облаками, и во всем находил согласие со своими мыслями, своим настроением, с тем глубоким, как казалось, чувством, которое появляется, когда любишь.
