Они, спустившись, направились сразу но аллее, перебежали прямо перед машинами на другую сторону улицы и пошли по тротуару, среди деревьев, ступая на лунные пятна, молча и торопливо ища слова, которые можно будет сказать, но долго не находили, а он думал, что так, видимо, и надо, в этом молчании, в красных огоньках светофоров, в тихом городском шуме, в прячущейся за крышами луной есть что-то необыкновенное, чувствовал себя легким, прозрачным, думалось, стоит только захотеть, и он взовьется вверх и повиснет там, в вышине, и будет смотреть оттуда на город.
Свернули в переулок к Усачевке, и, пройдя немного по ней, остановились под фонарем.
— У вас странная профессия. Библиотекарь.
Она смущенно засмеялась, опустила голову, затем поглядела на проезжавшую машину, а он увидел ее профиль — тоненький нос, маленький выпуклый лобик, воздушные завитушки волос и смущение в широких глазах. Они постояли, помолчали, затем, спохватившись, пошли. Он попытался представить, как она выглядит днем, но не смог…
«Что же в профессии моей такого странного?» — спросил себя и помрачнел, все еще гадая, где бы она могла сидеть в читальном зале.
— Да так, — сказала тихо она. — Мне так кажется. Мне всегда вначале кажется.
Они сели в скверике на скамейку. Она глядела в сторону, ожидая, что он заговорит, а он думал над сказанным ею и находил, что так и должно быть, его профессия не всем нравится, потому что никто ясно не представляет ее. Недоумевают родные и знакомые, они еще и сейчас посмеиваются над его выбором.
Он тоже стеснялся своего положения, но со временем в нем окрепло чувство необходимости того, что делает, обыденности его труда, трудного и тяжелого, и на все недоумения смотрел со всепрощающей иронией человека, знающего себе цену.
По аллее проходили пары, переговаривались; опираясь на палки, тащились старички, громко говорившие и разглядывавшие сидящих на скамейках, а над ними плыли, всматриваясь в город, облака, останавливались на время, точно ища, куда бы опуститься, сходились в группки и опять плыли, а он смотрел на них и думал о сидящей рядом девушке, которая, в сущности, ему никто, которую в библиотеке он и не заметил, но с которой ему хорошо.
Они сидели долго; из скверика ушли старики. Она глядела в сторону и изредка торопливо поправляла волосы и взглядывала на него.
Он подумал, что молчать нехорошо, необходимо что-то сказать.
— А листочки хороши, — сказал он, глядя сквозь листья на луну.
— Они серебрятся, — ответила она и тихо, виновато улыбнулась.
Через некоторое время она встала и оглянулась на него.
— Давайте я провожу вас домой? — спросил он, и они медленно побрели по скверику на другой конец, постояли там и так же тихо вернулись.
Легкое чувство, появившееся у него в самом начале, сменилось досадой на себя: он не смог поддержать разговор, поговорить, расспросить ее. Вспомнил знакомых ребят, которые в первый же вечер знакомства запросто ведут себя с девушками, будто знают их тысячу лет, и не упускают возможности заводить новые и новые знакомства, припомнились поездки за город, смех, грубые шуточки друзей с намеками, и как неловко он себя там чувствовал, как трудно ему все это давалось, и он спешил уехать. Друзья были старше его, подтрунивали над ним, им хотелось казаться бывалыми, показать, как они здорово во всем разбираются, а ему шел двадцать первый год.
У подъезда в общежитие остановились.
— Это ваш дом, — сказал он, лишь бы что-то сказать. — А я и не знал, что вы в общежитии живете.
— Откуда же вам знать, — улыбнулась она. — Я спать хочу. Я просто устала от книг.
У подъезда было светло. Он пытался хорошо разглядеть ее, но она торопливо подала руку и ушла.
На другой день ее не было. Взглядывая на каждого вошедшего, убеждаясь, что это не она, он облегченно вздыхал и погружался в работу. Но девушка не пришла и на следующий день. Появилась неожиданно. Увидел ее в очереди за книгами. Она стояла и рассматривала выставку новых книг; торопясь, он опять не успел ее разглядеть, а только засмущался, покраснел, посмотрел уже в спину, когда девушка, взяв стопку книг, уходила в зал, и, увидя ее небольшую фигурку в коричневом плиссированном платье, те же завитушки волос, облегченно вздохнул, потому что ничего необычного в ней не находил.
Ему всегда казалось, что встретит обязательно высокую, стройную девушку необыкновенной красоты, пойдет с ней по улицам Москвы, а встречные будут завидовать ему, оглядываться. Он, правда, робел перед своей мечтой. Теперь ему думалось, что стоит успокоиться и забыть тот вечер, заглушить то новое чувство, которое появилось тогда у него, и пусть будет все так, как было до этого.
Только однажды, уже под вечер, ему вспомнился давно забытый сон; он даже записал его в дневник: встретил ее, стройную, с такими глазами, как вот у этой девушки, и они говорили много и долго о чем-то высоком, и во всем было столько возвышенного, красивого. Он рассказывал о ядерных реакциях, о каких-то замечательных вещах, которыми интересуются крупные ученые. Все это было серьезно и многозначительно. Она была или балериной, или актрисой.
