Он знал: она придет. Сел и закурил, уставясь на облетавшие последние листья с деревьев, и вспомнил, как однажды сидели у пруда и она, глядя на деревья, говорила, что на свете все изменилось, кроме привычек у влюбленных; тысячу лет назад были все те же звезды, которые есть и сейчас, уединения, и через тысячу лет, видимо, будет так же.
Было чуть не по себе оттого, что она рассуждает так трезво и серьезно, и еще ему думалось, что их отношения должны быть другими.
В тот раз она тоже пришла чуть раньше, взяла его за руку, и они, не говоря ни слова, пошли, останавливаясь у афиш, смотря на прохожих, думая каждый о своем. Иногда она задумывалась, глядела на него, и ее глубокий тревожный вздох вызывал у него недоумение. Она молчала; он несколько раз пытался спросить, почему она такая рассеянная, но не спрашивал, а говорил другое.
— Неплохо бы за город поехать? — спросил и поглядел на нее.
— Ты думаешь? — рассеянно отвечала она. — Не стоит.
— Почему? — удивлялся он, собираясь спросить, почему она сегодня такая.
— Так, не стоит.
Они зашли в Новодевичий монастырь, постояли у могилы Дениса Давыдова, посмотрели на соборы, церкви, на дымчатые осенние сумерки. У пруда она долго глядела на воду. Шуршали листья, долетал гул машин, гулко разносился сигнал электровоза, и где-то в небе раздался чей-то ответный звук, видать, запоздавших журавлей, и протяжный, глухой этот крик был похож на плач.
Он взял маленькую теплую ручку, обнял ее, они сели на скамейку. И он успокоился, вспомнив, как ему всегда хорошо с ней, как ревновал и как скрывал от себя, что ревнует. Ему хотелось сказать что-нибудь хорошее, но ничего не приходило в голову. Кажется, обо всем было сказано. Он даже не заметил, как неожиданно она заплакала.
— Не могу, — сказала она, встала и снова горько повторила: — Не могу так.
— Ты что? Что такое?
— Не могу, — твердила она, всхлипывая. — Я тебе не говорила, но я не могу… Это ведь обман, а я так не могу…
— Да что ты? — успокаивал он, наливаясь тревожным, сковывающим чувством. — Да что такое? Успокойся.
— Ты меня не любишь, — заговорила сбивчиво она. — Ну скажи, не любишь? Ну, скажи? Ты не знаешь, ты ведь не знаешь, что я замужем. Я хотела сказать и не смогла.
Она плакала навзрыд.
— Ну так что? — не понял он ее рассказа. Она подняла заплаканное лицо.
— А то, что я его люблю, но ты такой добрый, что я не могу просто. — Она уткнулась ему в плечо и затихла. — Как ты это не поймешь? Я, ведь люблю его.
Он еще до этих слов понял, в чем дело, еще даже раньше, и пожалел ее потому, что она плакала, но сейчас в нем появилось тревожное чувство.
Он посмотрел на озеро, небо. Ничто не изменилось, никого не тронуло происшедшее, во всем было прямо-таки самоотверженное спокойствие.
Он глянул на нее, убрал свои руки, и только внутренняя дрожь не унималась. Думалось, что он сам себя обманывал, стараясь сделать так, чтобы полюбить ее, напрасно восторгался ее лицом, руками. Это все, в сущности, принадлежит тому, кого она любит. Они и не были близкими, он ее и не знает по существу. Он был откровенным. Ему казалось, что его обманули, но он удивился и себе: молчит, смотрит на сумерки, точно ему нет никакого дела до всего.
Она же думала о нем, сравнивала его со своим мужем, и ей хотелось, чтобы муж был таким же, как Сергей, добрый, нежный, но чтобы он был и таким, каким он есть.
Он молчал, и опять, уже в который раз, ему представилась их первая встреча, лунные пятна, его неуклюжесть, и он улыбнулся; опять показалось, что ничего не было у них, что, если бы он любил, его не остановило бы ничего и что если он вспомнит три месяца их знакомства, то все время тревожное чувство не давало ему ни минуты покоя.
Уже потемнело. Облака уходили с неба; низкие звезды выпукло лежали на нем, словно первая осенняя изморозь, подсвеченная где-то спрятавшейся луной.
Он встал. Встала и она. Мимо проносились машины; торопились люди; гул города слабел, и, если прислушаться, можно было уловить, что этот гул мягко рассыпался на множество отдельных, чистых звуков, а каждый звук имел свой голос.
В скверике, напротив общежития, остановились. Тихо плакала она. А он ее успокаивал, понимая, что это пройдет у нее, что и у него тоже, наверное, пройдет и что, видимо, то, что было у них, — это их светлое счастье.
Они постояли еще немного. Она перестала плакать, изредка только вздрагивала, собираясь уходить, и ему припомнилось, как он пришел к ней, когда начались дожди, и что она точно так же всхлипывала после разговора с блондинкой, а он пытался узнать, почему она плачет. Она ему не сказала, а если бы сказала тогда, все было, видимо, по-другому, потому что он бы еще тогда обо всем узнал.
— Что ж плакать, — сказал он, переступая и слушая хруст листьев под ботинками.
Она замерла, прислушиваясь к его словам, потом побежала к общежитию. Он глядел ей вслед. А после долго сидел на скамейке и курил.
