Морохин: Да, да. В мае 1968 года после исключения Помазова собирался партактив и деканы всех факультетов. Нас информировали, что некоторые студенты читают и размножают самиздат – клеветническую антисоветскую литературу, а Помазов написал работу: то ли «Государство и социализм», то ли «Социализм и государство».
Судья: А раньше о работе Помазова вы слышали?
Морохин: Нет.
Судья: Что же это вы не знаете, чем занимаются ваши студенты?
Морохин: Но студент бывает на факультете 6–7 часов, а что он делает в остальное время, я не могу знать. Кроме того, хозяйственные заботы: то крыша течет, то ремонт. У меня их 500 человек, разве уследишь, что каждый делает. Конечно, контролируем по возможности, но руки до всех не доходят.
Судья: А на заседаниях дискуссионного клуба вы не присутствовали?
Морохин: Нет, ни на одном. Клуб в главном здании университета, а тут еще свои дела… Нет, не присутствовал.
Судья: Странно, странно. А у вас на факультете не было дискуссионного клуба?
Морохин: Нет, нет. У нас не было. Просили, но мы не разрешили.
Прокурор: Что вы можете сказать о личности подсудимого?
Морохин: Я филолог, Помазов – историк, ни одной лекции я у них не читал…
Прокурор: Но Помазов был редактором газеты, за идеологический сектор отвечал, в приемной комиссии участвовал. И вы с ним нигде не сталкивались?
Морохин: Только по административной линии.
Прокурор: Значит, о каких-либо нездоровых высказываниях Помазова сведения до вас не доходили?
Морохин: Нет.
Прокурор: И вы не можете утверждать, что он «высокомерно вел себя с товарищами», «болезненно реагировал на замечания преподавателей»?
Морохин: Нет.
Прокурор: Но я зачитываю имеющуюся в деле характеристику, которую подписывали вы. Это ваша подпись?
Морохин: Да, да. Сейчас я припоминаю. Но дело вот в чем: составляла характеристику секретарь парторганизации факультета Воробьева. Она историк и лучше знает историков. Я ей доверяю.
Помазов: Свидетель Морохин, вам давали читать произведения самиздата, названные вами антисоветскими?
Морохин: Нет. Характеристику этих произведений мы узнали от представителей госбезопасности. Безусловно, мы доверяем им.
Допрос свидетеля Гольдфарба И.С.
Судья: Почему вам приходится посылать три телеграммы, чтобы вы явились в суд?
Гольдфарб: Меня не было в эти дни в Киеве. Я ездил в Новосибирск.
Судья: Зачем?
Гольдфарб: По личным делам.
Судья: По каким личным делам?
Гольдфарб: По сугубо личным.
Судья: Знаете ли вы, в чем обвиняется Помазов?
Гольдфарб: Да. Дело в том, что Помазов написал работу…
Судья: Расскажите о вашем знакомстве с Помазовым.
Гольдфарб: С Помазовым я познакомился в дискуссионном клубе. Он там выступал вместе с другими историками. Встречались в Ленинской библиотеке, в университете. Работу он дал по моей просьбе. Многие положения ее показались мне спорными, но антисоветской ее не считаю. Обсудить мы ее не успели, так как Помазова я видел после этого только один раз – в вестибюле Управления Госбезопасности.
Прокурор: В протоколе 1968 года содержится ваше признание, что переданные Помазовым два экземпляра предназначались для тайной отправки в Москву. На следствии в 1970 году вы утверждаете, что разговора о переправке работы в Москву не было?
Гольдфарб: Да, такого разговора не было.
Прокурор: Вас предупреждали об ответственности за дачу ложных показаний. Какими же вы прикажете считать показания 1968 года?
Гольдфарб: Тогда я был в болезненном, нервном состоянии. Сейчас я еще раз утверждаю, что разговора о переправке книги в Москву не было.
Прокурор: Все-таки сколько же экземпляров работы вы получили?
Гольдфарб: Один.
Прокурор: А в 1968-м говорили – два! Два или один?!
Гольдфарб: Один экземпляр. С ним было несколько разрозненных листов второго экземпляра.
Судья: Какого цвета был шрифт того и другого экземпляров? Они были напечатаны через черную или красную копирку?
Гольдфарб: Я не могу этого сказать. Я дальтоник.
Судья: О политике с Помазовым вы разговаривали?
Гольдфарб: Нет. Мы говорили о поэзии Ахматовой, философии, Энштейне, экзистенциализме…
Старый большевик: Как же вы не касались пОлитики, раз говорили о сОциализме!
Гольдфарб: Мы говорили об экзистенциализме. Это такое философское течение.
Прокурор: Почему вы отдали папку с работой Помазова Ворониной?
Гольдфарб: Она подруга Тамары – девушки, с которой я дружил. Тамаре не отдал потому, что у нее могли сделать обыск.
Прокурор: Вы не опасались, что Воронина может отнести работу в органы КГБ?
Гольдфарб: Нет. У нас это не принято.
Прокурор: Что вы еще отдали Ворониной?
Гольдфарб: Папку с самиздатом: письмо «К мировой общественности», «Последнее слово Буковского» и другие…
Прокурор: И «Новый класс» Джиласа?
