– В Арзамасской тюрьме камера – конюшня. Заходим мы в камеру, а их, малолеток, на нарах, как гороху. В обед им дополнительно выдают два пирожка. Не принесли – они давай колотить в дверь мисками, стучать, кричать. У всех срока по 8–10 лет – и хоть бы что. Отдай им два пирожка, и все тут! Рядом лежат два почти пацаненка. «А вы за что, голуби? Ограбили, что ли, кого? – Не-е, 102-я (убийство). – Какая?! – 102-я. – Кого? – Бабку». Она им какую-то херню не дала.
– Спросил у больного здоровья!
– Да у тебя вывеска – за три дня на мотоцикле не объедешь!
– Эй, ты, узкопленочный! Дай я тебе всю маковку до крови исцелую!
– Смотри, Студент! Прикинулся вещмешком. Будешь шконки на ушах выносить!
– Павел Васильевич! Не испытываешь желания поработать?
– Да нет уж, я, пожалуй, в бараке останусь.
– Ну ты жульман!
– Гы-ы, я службу понял! Я свое еще на гражданке отработал!
– Ну, гнилой! Прогнил насквозь!
– С понтом – приезжий! Ничего не знает! Все воры, один он сирота!
– Да будь я у тебя в армии сержантом, слезами обливался бы!
– Ты меня не знаешь.
– Знаю я тебя, трусоват ты. Не иди мне здесь 77-я «прим», а только 15 суток, я бы тебя каждый день мацал!
– А я… я бы убил тебя!
Стенды в культкомнате:
Список руководителей секторов:
Замполит Кузнецов:
– Ни-ч-ч-его, ни-ч-ч-его не делают!
Глядит вверх и быстро-быстро моргает глазами.
– Вы дадите вешалку?
– Какую вам, гражданин капитан, веревочную?
– Плечики мне нужны, плечики. Будет план?
– Нет!
– Ни-ч-ч-его не делают!
Звонит куда-то по телефону:
– Вы нам тут какого-нибудь передовика производства пришлите. У нас совершенно план проваливается. Пусть выступит, расскажет. А то у нас ну ни-ч-ч-его не делают!
Приводят парня с наколкой, раздевают.
– Вот, смотрите: ни-ч-ч-его не делают, только колются! Коннов, вы колетесь?
– Нет.
– Ты, Ноздренко?
– Да, есть у меня одна наколка.
– Вот, вот! Ни-ч-его не работаете. Куда ты положил трусы? Убери сейчас же эти лохмы! Ну, что? Вывести вас на улицу в таком виде?
В это время приносят новую стенгазету.
– Ну, что ты принес?! Ни-ч-ч-его не работают! Вот купил для библиотеки сто книг. Как только подмерзнет дорога, привезу. Но если будете делать из них книжки лагерного пошиба, все отдам в вольную библиотеку. Как только дороги подмерзнут. Все отдам. Ни-ч-ч-его не смотрите, не храните. Все отдам.
Политзанятия:
– Докладывает заключенный Помазов.
– Не надо – «заключенный». Это слишком оскорбительно. Просто: дежурный такой-то.
Особый режим, надолго и прочно оторванный от большого мира, устраивался на зоне по-хозяйски. Разбили клумбы, грядки, подкармливали всякую живность. Например, в столовой жила старая, уже совсем седая крыса Машка. Постучат по полу – она выходит, знает, что никто ее не обидит. Кота Ваську научили выполнять всякие команды. «Васька, Репин!» – кричат. Он замяучит – и в дверь. В бараке, в нескольких местах, уходя, выцарапали надписи: «Ребята, не обижайте дымчатую кошку» (Это ту, которую съели). Общий режим пришел, все порушил. – Особо-общий – вот как нас прозвали!
Зима 1971 года. Шерстки. Встречаются два этапа: общий режим, только что принятый конвоем с поезда, и особый, который в освободившемся «столыпине» отправляют дальше на Север, в Коми. «Общий» конвой согнал с дороги и посадил в снег. «Особый» оцеплен конвоем вдвое гуще, офицер идет с пистолетом в руках. «Особый» – здоровые ребята с узлами, гитарами. Кричат новичкам: «Не давайте им (надзирателям) воли, а то они вам на шею сядут!»
Эпос города Бора:
Двое подрались, один порезал другого, потом сговариваются, как возмещать расходы.
– Костюмчик попортил? Плати. Рубашечку? Плати. Шкуру? Шкура нарастет. Полтора месяца больнички? Плати.
В общем, заплатил он мне рублей 400. И в ресторан пригласил. Выпили, потом друзьями стали. Я порезал – тоже платил. Приходит ко мне: «Ну, как, Володя, сделаемся? Костюм – незаметно, а за рубашечку плати!» Открываю шкаф – у меня там новенькие нейлоновые рубашки: «Бери любую».
Рассказывает Слава Рожков:
