Она встала быстрее, чем обычно, взбила подушку, сложила два одеяла, сняла платок, положила его поверх одеял и пальто свое кинула наверх. Казанцев тоже снял шинель, положил ее сверху, стягивает с себя сапоги, расстилает на голенищах портянки. Оля, съежившись, глядит на Казанцева.
К а з а н ц е в. Ты ложись. Быстрее…
Он задувает коптилку, поднимает штору. В комнату проникает свет луны. Казанцев ложится под одеяло.
О л я. Ты закутай ноги. Подоткнись, тогда будет совсем тепло.
Казанцев покорно подоткнул одеяло со всех сторон.
К а з а н ц е в (после паузы). Понимаешь… У меня никогда не было девушки… То есть они были, еще в седьмом классе я с одной поцеловался… А потом увидел, как она целуется с другим парнем… Просто ей нравилось целоваться со всеми… А так у меня не было девушки… Даже сам не знаю почему… Может, оттого, что я рыжий. Хотя это форменная чепуха. Как ты считаешь?
О л я. Чепуха.
К а з а н ц е в (обрадованно). Ну вот видишь! Я знал, что ты так скажешь… Ты — красивая и добрая.
Оля поворачивается к нему лицом.
Ты что? Может, неудобно?
Оля всхлипывает, плачет.
Ну что… Что?.. Я ведь тебя не обидел… Ну скажи, что?..
О л я. Ничего… нельзя… Я сейчас совсем как старуха… От голода это…
К а з а н ц е в. Это все неважно. Я тебя полюбил — это самое важное. Я тебя даже очень полюбил…
О л я (всхлипывая). Нет… Я сама знаю… Чувствую… Совсем я как старуха.
К а з а н ц е в. Говорю тебе, все это полная ерунда… Ты такая хорошая, что все это ерунда… Если бы я показал тебя моей маме, она бы очень обрадовалась.
О л я. У тебя есть мама?
К а з а н ц е в. Я тебе о ней говорил. Она далеко, на Урале… Я ей напишу про тебя.
О л я. Зачем?
К а з а н ц е в. Я ей напишу, что после войны мы с тобой поженимся.
О л я. После войны — это долго… Мы можем умереть…
К а з а н ц е в. Тогда сейчас…
О л я. Что?
К а з а н ц е в. Ну конечно, мы можем это сделать сейчас. Так даже лучше. Мы пойдем утром в загс, и нам дадут свидетельство… И очень даже просто. Какой же я обалдуй, что не подумал об этом сразу. Ты будешь моей женой. Будешь меня ждать. Все очень просто!..
Оля провела рукой по лицу Алексея, и он чуть не задохнулся.
Ты устала… Ты спи… А утром мы пойдем…
З а т е м н е н и е. Метроном. Музыка. А в окно уже пробивается белый луч рассвета, он, дымясь, разрезает комнату и освещает спящих Олю и Казанцева. Хлопает дверь. На пороге с винтовкой наперевес стоит синий от злости К о ш к и н.
К о ш к и н (щелкнув затвором). Одевайся!
К а з а н ц е в (просыпаясь). Что?.. Тревога?..
К о ш к и н (орет). Встать! Я т-тебе покажу тревогу! Одевайсь!
К а з а н ц е в. Сию минуту… Только вы…
К о ш к и н. Последний раз говорю!..
Оля, скованная ужасом, смотрит на отца. Казанцев, подергивая плечами от холода, наматывает портянки. Кошкин берет карабин Казанцева за ремень, закидывет его за плечо. Казанцев натягивает сапоги, надевает шинель, шапку, подходит к Оле.
К а з а н ц е в. Ты не бойся… Вообще… И за меня не бойся… Я приду… Вот увидишь… Самое главное — не бойся…
К о ш к и н. Ремень!
К а з а н ц е в. Извините… Не понял…
К о ш к и н (зло). Ремень сюда!
К а з а н ц е в. Почему это?..
К о ш к и н. Потому что дезертир ты, сука!
К а з а н ц е в. Но-но… Вот уж никогда так не смеялся… Какой же я дезертир?..
К о ш к и н. Молчать! Ремень!
Казанцев, пожав плечами, протянул ему ремень.
Кошкин сунул его в карман.
Вперед!
О л я. Папа…
К о ш к и н. Молчи!.. С тобой разговор впереди…
К а з а н ц е в (Оле). Ты сухарь съешь… До свиданья… (Улыбается Оле.) И ты только, пожалуйста, не волнуйся… Все будет в порядке… (Подмигнул ей.) Помнишь: горе не беда!..
Кошкин ткнул его стволом в бок. Казанцев направляется к двери.
З а т е м н е н и е. Метроном.
X