— Кармагор? Нет, — хмыкнул итальянец, пожав плечами. — Хаункас вряд ли способен на нечто подобное.
— Глупости, Карвен! — закричал турок. — Кто угодно, но не этот безумец! Не этот шакал! Да я лучше поверю, что на такое способен кто-то из Белого Ордена.
— Кровавый Торк не тронул его… — не согласился аббат.
— Я не понимаю, о чем сей жаркий спор. Кто такой Кармагор и при чем здесь я? — повысил я голос.
— Тебе вообще не должно знать этого, брат Хаункас. Ты ведь не прошел через Первые Врата, и ты пока что не один из нас. Так что умерь свое любопытство и гордыню, — отмахнулся от моего вопроса Карвен.
— Тогда, братья, я вообще не пойму, к чему столь тягучий и бесцельный разговор, — снова возмутился я.
— Как, ты не понял? Это с твоим-то умом, брат. — Турок прищурился и улыбнулся, а улыбка на его жирном, мясистом лице производила удручающее впечатление и напоминала оскал гиены, да и зубы у него были острые, как у хищного зверя. — Мы здесь решаем твою судьбу.
— Похоже, это стало вашим любимым лекарством от скуки, — ухмыльнулся я.
— Мы решаем твою судьбу, Магистр. И я выбираю смерть. Несмотря на то что жребий может выпасть мне, — ощерился турок.
— Ты слишком суров, брат Лагут, — вмешался Долкмен. — Твоими устами говорит лишь злость-чувство, несомненно, достойное, но бесполезное, если оно не подкреплено разумом.
— Вы распоряжаетесь тем, чем распоряжаться не вправе, Мудрые! — воскликнул я. — Моя жизнь принадлежит Властелину, только он волен лишить меня ее. Вы же ничего не сможете поделать!
На меня накатывала ярость, И сейчас мне захотелось биться в открытую и в честном поединке одолеть их всех. Мне хотелось покончить с ними, ощутить свою силу, как ощутил я ее только что в поединке с Торком. Меня обожгла морозом вспыхнувшая ненависть, которой мог бы позавидовать и сам Магистр Хаункас. Я шел по лезвию ножа, но только самоуверенность и бесстрашие могли мне помочь. Мудрые должны были увидеть во мне Зло. И я надеялся, что они увидели его, поскольку тогда в этот миг оно на самом деле жило во мне.
— Я согласен с Карвеном, — кивнул Долкмен, махнув рукой. — За смерть Хаункаса должна быть заплачена слишком большая цена. Как купец, я пока что не вижу должной выгоды, которая последует за таким вложением. Ведь все-таки Торк не взял его в свою бездну. Торк принял его если не равным, то достойным. А может, мысль о Кармагоре не столь глупа. Как бы тебе это понравилось, мой восточный брат?
— Это глупо!
— Торк подтвердил: Хаункас достоин того, чтобы пройти испытание. Первые Врата ждут его. В ночь Черной Луны все наконец-то встанет на свои места.
— О, я счастлив! Мудрые подарили мне жизнь! Только не ждите, что я стану ползать на коленях и лобызать прах у ваших ног, — гнул я свою линию. — Хаункас никогда ничего не требовал для себя. Он всегда был посвящен Тьме. И не следует мешать ему служить делу Люцифера.
— И опять последнее слово осталось за ним. Ты умеешь держаться, брат! — кивнул Карвен.
— Как я понял, второй суд закончен. — Я отстегнул брошь и сбросил на пол уже ненужный плащ.
— О третьем ты просто ничего не узнаешь, бурчал себе под нос Лагут.
До ночи Черной Луны оставалось еще немало времени. На ход событий теперь я мог влиять в очень незначительной степени, но надеялся, что брошенное мной семя даст хорошие всходы.
На меня перестали обращать внимание. Мудрые не стремились увидеть меня, должно быть, у них были дела поважнее. Я оказался перед необходимостью занять себя чем-то полезным и интересным. Тут никаких проблем у меня не возникло. Достаточно легко я получил доступ в подземное хранилище знаний. Кажется, Карвену просто хотелось меня чем-то занять, чтобы я не мешался.
Нездоровое, болезненное любопытство, желание узнать как можно больше, проникнуть разумом туда, куда, видимо, порядочному христианину проникать не стоит, разгорались во мне с каждым новым днем. И каждое утро, после обильной трапезы, в сопровождении главного хранителя сокровищницы я брел по подземным лабиринтам, запутанным и мрачным, в которых я сам бы никогда не нашел дорогу. И потом долго донимал хранителя вопросами, листая книги, пытаясь найти схожесть между живыми и мертвыми языками.
Несколько портил настроение тот, кто был хранителем. А был им не кто иной, как колдун Орзак. Именно он принес во время обряда в жертву невинного ребенка. Стоит ли говорить, как отвратителен он мне был, с каким удовольствием я заставил бы его заплатить за злодеяние, а оно, уверен, было лишь каплей из моря зла, которое он выплеснул в мир за свою долгую жизнь. Маска презрения, жестокости и неуемной гордыни, которую я нацепил на себя и которая была лицом истинного Хаункаса, вполне подходила для общения с этим человеко-зверем. И я не упускал удобного случая уколоть его, поставить в неловкое положение, унизить, чтобы хоть как-то отыграться за то чувство стыда и собственного бессилия, когда на моих глазах убивали девочку. Разумеется, важно было не перегнуть палку, ибо не думаю, что колдун испытывал ко мне добрые чувства, а любого человека можно довести до того, что он станет способным на самое худшее.
