Но за вагонным окном, меж тёмных дубовых стволов, ещё ходили кругами тёмные тени, и прятались, пропадали в свежей зелени молодых листьев. И Кеша боялся, что эти тени вот-вот выхватят его из поезда и уже не отпустят никуда. Он крепче вцеплялся в оконный металлический стержень, на котором болталась занавеска, и вжимался в угол купе всем телом. Только лёгкая душа его не понимала, что вагонное стекло отделяет Кешу от воли и весны. Не чувствуя никакого препятствия, она летела рядом с поездом, над оврагами.
Душа взмывала над холмами. Потом долго мчалась вдоль бледных песчаных дорог, над ландышами, цветущими по обочинам, и над красноватыми вершинами маленьких клёнов. И это неуправляемое поведение души не нравилось Кешиному телу, трясущемуся в вагоне одиноко.
Должно быть, дождь прошёл совсем недавно. Потому что бросался в глаза то и дело нестерпимый блеск мелькающих в окне зеркальных лужиц. Кажущиеся совсем тёмными и глубокими, они вдруг вспыхивали сильным мгновенным светом – и гасли. И самовольная душа, летящая за окном состава, никак не возвращалась в вагонное душное тепло.
Но поезд шёл и шёл. И тело ехало и ликовало уже само по себе. И колёса выстукивали – «скорей, скорей, скорей»…
Там, за вагонным окном, на жёлтой от одуванчиков незнакомой околице, стоял одиноко старый фронтовик на протезе, с непокрытой головой. Он смотрел неотрывно на этот поезд, уходящий на запад, уронив бессильно тяжёлые изработанные руки. Далеко, за его спиной, привязанная верёвкой к колышку, паслась на лугу белая бородатая коза, про которую забыл старик в своей неподвижности. На сером и старом пиджаке его блеснул какой-то орден на затёртой георгиевской ленте. А поезд с Кешей уходил и уходил от фронтовика, глядящего вслед из-под нависших, тяжёлых век. Поезд мчался, весело стуча колёсами – туда, туда, туда.
– Наконец-то позади вся эта жуть, чтоб она… – облегчённо вздохнул Кеша – и проснулся, не договорив.
На кухне разговаривали по-прежнему. Но странный сон не отпускал Кешу от себя и потому беспокоил. Холм с дорогой, улетающей в небеса, одинокий фронтовик на протезе… Красные беспомощные клёны, белые грустные ландыши… И даже бородатая коза на верёвке – всё это стояло перед глазами и что-то насильно объясняло ему, не отпуская сознания.
– Процесс диффузии! – рассердился на сон Кеша.
Он ощупал себя с тревогой, бормоча:
– Хм. Чуждый мне мир проник даже в меня. Безобразие! Нахватался я тут всякой пресловутости…
И он почувствовал давно и хорошо знакомое волнение, почти сладостное, блудливое, которое быстро перерастало всегда в один и тот же неодолимый порыв: сбежать незаметно, всё равно куда.
«Хм. Если человека долго не выгонять, он… уедет сам! – понял Кеша. – Надо будет записать».
Он прислушался было к голосам на кухне, однако ещё одна блестящая мысль поразила его:
– Всё, что сложно, того не существует! – сказал он себе. – Нет, я прямо Фейхтвангер какой-то сегодня, на самом деле…Значит, пора.
– …Подзадержался я у Броньки, конечно, – потягивался и позёвывал Кеша. – На женщинах творческому человеку вообще задерживаться нельзя. Я ведь не намерен, как художник, терять свою свободу?! В конце-то концов?!. Да я и права такого не имею. Талант обязывает быть в пути. Иначе придушит художника всяческая бездарность! Задавит, как толстуха. Приспит, будто ребёнка, жалеючи…
Нет уж. Вперёд! Вперёд! К неизведанному, новому…
[[[* * *]]]
Чтобы отвлечься от всяких умных собственных мыслей, он повернулся на другой бок и принялся слушать размеренный разговор, долетавший из кухни через большую комнату.
– …Батюшки-светы! А что же, говорят, Старый-то Завет от Нового отличается? – спрашивала на кухне Бронислава.
– Да как – отличается?! – с неудовольствием возражала тётка Матрёна. – …Не отличается он.
И говорила затем кротко, веско и разумно:
