– А вот тогда, Броня, лев с ягнёнком рядом, на травке, лягет. А змей голубя сберегать будет. Вот как! Тогда и получится, что уж нет ни эллина, ни иудея, в царстве-то в Христовом. А чего Господь всем велел – то на земле и настало. И весь мир уж другой сделался, значит, как по Христову слову стал жить, – с удовольствием посасывала сахар тётка Матрёна. – Эллин да иудей – они есть, пока Христово ученье на всей земле не победило!.. А как победит, то и смерть из мира сама уйдёт. Зло-то потарахтит, погрохочет, землю потрясёт да в преисподнюю и провалится. А антихрист-то глянет: «И чтой-то мне никто не служит? Эх, я без войска своего остался, что ль? Оно куда всё подевалося? Православные все – тут, мусульманы – тут, а моё-то войско где? Потерял ведь я его!.. Ага! Вон что! К Спасителю оно от меня перешло – и спаслося!» Да как завоет! И слёзы, и сопли – гужом. И на карачках на гору полезет. Да и удавится с воем. На осине… А нутро у него – просядет. И вывалится всё нутро его – в пыль! В грязюку! Шлёпнется прям… И серой от нутра запахнет, страх! Вонь-то по свету сильная какая разойдётся, о-о-ой-ёй! Паром жёлтым аж небо закроет всё! Клубами, клубами… Ну, её, серу, ветерком всю раздует. Как и не было, право слово…
– Да уж Иуда вроде так удавился, тётка Матрён! На осине-то! – вспомнила Бронислава. – Тоже как Иуда, что ль, он удавится?
Старуха озадаченно молчала, прихлёбывая чай с блюдца.
– …Ну, что ты мне опять какой чёрный чаище налила! – возмутилась она, спустя время. – Плесни-ка мне в него молока топлёного! Язык вяжет твоя заварка… Иудина смерть, конечно, настигнет – того, кто по-иудски живёт. Какая же ещё она будет, за иудские-то дела?..
[[[* * *]]]
Кеша вертелся, мучился, морщился за стеной, в спальне.
– Тьфу ты. То Индрик-зверь, то Армагеддон, – тяжко вздыхал он. – Вот, пр-р-роклятье. Приросли они там к стульям. Будут пить чаи, пока не лопнут… Кому нужны эти бесполезные родственные связи? Их следует устранить. Кому бы это подсказать? Впрочем, Хрумкин прояснит. У него связи.
– …А в церкви-то кого видали? – спрашивала Бронислава стариков. – Народу много, что ль, было?
Тётка Матрёна промедлила с ответом.
– Там – служба! Как у военных! – похвастался дед. – Батюшка наш, буянский, он ведь – ого! Суровый. Старый-то который. Нас с матерью на исповеди уж больно хорошо пробрал! Грехи-то наши, как хворостинки из веничка, щас же все растеребил, растрепал… Распушил! Мигом!
Сноровистый батюшка наш, куда с добром… Как заново мы народилися.
Матрёна заворочалась. И пожаловалась под скрип стула:
– Ну, день ведь без греха не проживёшь, Бронь. Через неделю-то на себя глянешь: ба! Опять вся в грехах, как овца в репьях. Да и летишь в церковь-то, сломя голову: «Батюшка, своевольница ведь я!»… Это вот через деда я всё угли-то себе на голову сыплю. Гневаюся, как дура, на старенького-то на моего, на гоженького…
Старуха ещё повздыхала сокрушённо.
– Вон, он у меня гоженький, чистый какой сидит, – дрогнувшим голосом продолжила она, запинаясь. – В мягком, вязаном, в шерстяном. Как утёнок, пушистый. Старичок мой… Да, ниточка с иголочкой мы ведь с ним. Не ещё с кем. Вот друг за дружкой и ходим.
– Бог простит, Матрёнушка… – тихо, проникновенно сказал старик, всхлипнув от большого чувства. – Ты уж меня прости только. Куда я без тебя? Без тебя я – кого?.. Нет я без тебя никого.
Бронислава погромыхивала посудой. Всхлипнула чуток, совсем коротко, и тётка Матрёна. Размеренно стучали часы. Громко щёлкнуло и стрельнуло в печи горящее полено. Пламя гудело в печи ровно и напевно, как гудит жаркий пчелиный рой, зависший над цветущим лугом.
– Да, много хорошего на свете… – рассеянно, будто из сна, проговорила Бронислава. – Ой, много…
Лежать под тёплым одеялом стало жарко до невозможности. Кеша откинул его к ногам и заложил руки за голову. «А может, так и жить надо?» – неожиданно подумал он. Но тут же зевнул: скучно. Большому кораблю необходимо большое плаванье. И потом – глобус, он же крутится. Вертится туда-сюда…
– …А я-то кого? Уж через месяц после свадьбы его ведь скамеечкой маленькой ударила. По голове треснула, – виноватилась тётка Матрёна. – Напополам скамеечка-то раскололась.
– Ну, оно ведь помогло, Матрёнушка, – засмеялся старик тихо и счастливо. – Оно ведь – за дело было. Ой, за дело.
– А у тебя скамеечка-то есть? – озаботилась старуха так, что под нею опять заскрипел стул. – У тебя, у Доброй?
– Есть, есть, – откликнулась Бронислава.
– Вот: хорошо. А то вам, добрым-то, без скамеечки подавно нельзя, – успокоилась тётка Матрёна. – Без неё до беды недалёко. А она – помогает… Он сам потом и починит, мужичок твой. Как мой чинил. И тебе же в пояс поклонится, когда состарится: благодарю, скажет, что не избаловался я. Не испаскудился, да… Гляди, а то бы я свою дала, чинёную. На память.
– Зачем?! Есть у нас! – отказывалась от старухиной скамейки Бронислава. – Целая пока что. И для чего хорошие скамейки за худые дела об головы дурные ломать? Что, кулаков, что ль, нету? Они, кулаки, сами заживают, безо всякой починки. Небось, проверено. Не один раз…
