— О чем именно?
— Что в Биробиджане живет женщина, блестяще знающая Блока и Шварцмана — двух моих самых любимых поэтов…
— Я полагаю, что в Биробиджане, может быть, живет не одна такая женщина, — ответила Мариам.
— Вы так думаете? — спросил он и заметил в ее глазах веселые огоньки. Никогда еще Гиршке так не хотелось обнять женщину, как в эту минуту Мариам. Но он испугался этого своего внезапного желания и… бежал. Самым обыкновенным образом — открыл дверь и бежал. А она с порога долго смотрела ему вслед…
После этого он не показывался у Шпиглеров. Пришел тогда лишь, когда, по его представлениям, эпизод с его бегством наверняка уже был предан забвению.
После обеда Вениамин Исаакович ушел на работу. Мариам принялась за мытье посуды, и, хлопоча по хозяйству, она выглядела по-особому грациозной и обаятельной.
Протянув Гиршке чистое полотенце, сказала:
— Не скучайте. У меня никто не сидит без дела. Помогите протереть посуду!
Некоторое время оба делали свою работу молча.
— Я больше никогда не буду вам читать стихи. А еврейские — подавно, — заговорила Мариам.
— Почему? — спросил Гиршке с застывшей вдруг в его руках фарфоровой тарелкой.
— Потому что не хочу, чтоб вы снова от меня бежали.
Тарелка выпала у Гиршке из рук. «Значит, не забыла…» Смущенный, он нагнулся, — тарелка, к счастью, оказалась цела.
— Считайте, что вам повезло, — смеясь, сказала Мариам.
— А если бы разбилась?
— Я не потребовала бы у вас новой взамен, нет! Во-первых, вы такой тарелки теперь не найдете…
— А во-вторых?
— Я бы потребовала с вас…
— Чего?
— Стихов!
— Стихов? — Гиршке, вдруг почувствовав в себе какую-то большую легкость, свободу, протянул руку Мариам: — Подавайте-ка скорее ваш альбом!
— Что еще за альбом?
— Тот, в который поэты записывают вам на память свои стихи.
— Какие поэты? — весело рассмеялась Мариам. — Среди всех моих знакомых вы первый, который…
— А Шварцман? А Блок?
Мариам смотрела на него своими сияющими черными глазами.
— Вы действительно думаете, что такой обыкновенной женщине, как я, поэты могли бы посвящать стихи?
— Обыкновенной женщине? — воскликнул Гиршке. Он вырвал листок из своего блокнота. — Сколько вы даете мне времени?
— На что?
— Чтобы написать вам стихи.
— Мне — стихи? Да сколько угодно!
Она удалилась на кухню, пытаясь скрыть свою радость по поводу того, что ей собираются посвятить стихи.
— Я пока займусь своим хозяйством, — сказала она.
Вернувшись затем в комнату, Мариам заметила на столе исписанный листок.
— Читайте, — сказал Гиршке.
Мариам взяла листок. Стихотворение называлось «Небесная тарелка».
Лицо Мариам залилось румянцем. Дальше она читала про себя, пробегая глазами от строчки к строчке. Затем подошла к Гиршке и поцеловала его в лоб. В эту минуту дверь отворилась и вошел Шпиглер. Он вернулся с работы. Гиршке как-то по-детски растерялся. А Мариам, спокойно отойдя от него, протянула Вениамину Исааковичу листок со стихотворением:
— Посмотри-ка, что подарили твоей жене.
И тут же рассказала о фарфоровой тарелке и о том, как появилось стихотворение.
Шпиглер выслушал Мариам, прочел стихи, потом подошел к Гиршке и протянул ему руку:
— Спасибо!
— За что?
— За стихи.
— Но…
— Нет-нет, — сказал Шпиглер, — мне самому давно уже следовало подарить стихи Мариам. Но как поэт я никуда не гожусь. Раза два пробовал — ничего не вышло. Случаются и среди хороших закройщиков плохие поэты, ничего не попишешь… А вот вы сделали это за меня. Благодарю!
Сказал он это искренне, просто, и Гиршке, совершенно успокоенный, пожал руку Шпиглеру.
В тот вечер они еще долго сидели втроем. Шпиглер рассказывал о своей жизни на чужбине, о том, как в 1917 году приехал в Одессу, где во время гражданской войны его чуть было не расстреляли деникинцы.
Потом они долго гуляли по петляющим переулкам вокруг швейной фабрики.
Увидев теперь в фойе Шпиглеров, Гиршке направился к ним, но на полпути остановился. Он заметил, что высокий журналист из радиокомитета, старый холостяк и циник, которого Гиршке недолюбливал, подводит к Шпиглерам Шолома Либкина. Он, собственно, не знал почему, но ему страшно не хотелось, чтобы состоялось это знакомство. Однако ничего не поделаешь, вот они уже пожимают друг другу руки, и Мариам смотрит на Либкина с нескрываемым интересом.
Кроме Гиршке еще один человек внимательно и ревниво наблюдал за этим знакомством — Лиля. Девушка заметно расстроилась, когда Либкин покинул их, и с нетерпением ожидала его возвращения. Сколько раз ей казалось, что он уже направляется к ним, но каждый раз его кто-нибудь перехватывал. Девушки все еще стояли одни. Эмка так и не вернулся из-за кулис, а потом и Гиршке куда-то исчез.
