— Кого же? — вкрадчиво спросил он, и этот тон окончательно вывел ее из себя.
— Вы сами знаете кого!
— Глупая ты девочка…
— Никакая я не девочка! — Лиля почувствовала, что у нее вот-вот брызнут из глаз слезы. Она хотела бежать, но Либкин, загородив дорогу, галантно протянул ей свою руку.
Минуту назад Лиля готова была, кажется, разорвать на части этого улыбающегося здоровяка. Но, увидев сейчас протянутую руку и преданно улыбающиеся глаза, она неожиданно для самой себя почти без сил склонилась к нему и дала себя вывести на улицу.
Высоко над головой темнело унизанное звездами небо. Веяло прохладой. Последние зрители покидали театр.
— Где ты живешь? — спросил Либкин.
— Вы действительно хотите меня проводить?
— А как же?
— Ну, а та?
— Кто та?
— Та, с которой вы провели весь сегодняшний вечер.
— Ты имеешь в виду Мариам?
— Да, Мариам.
— Не будь ребенком. — Либкин высвободил руку девушки из своей и решительно взял ее под руку.
Некоторое время они шли молча.
— Я живу далеко, — первой нарушила молчание Лиля.
— Что значит далеко?
— Очень далеко.
— Это для меня не важно, — сказал Либкин.
— А что же для вас важно?
Он наклонился к ней и, щекоча бородой ее ухо, тихо сказал:
— Вот мы с тобой познакомимся ближе, и ты узнаешь, что для меня важно.
Лилю вдруг охватила какая-то странная, безотчетная тревога — не столько от слов, сказанных Либкиным, сколько от того, каким тоном они были произнесены.
— Ну так вот, — сказала Лиля чуть дрогнувшим голосом, — я живу на «Пищепроме». Вы знаете, где это?
— Как ты сказала? Ох, такая славная девушка, а живет где-то у черта на куличках — на пище… прище… прищ… и не выговоришь…
— Напрасно смеетесь, — обиделась Лиля, — это очень хорошее место, немного, правда, далековато.
— Ну, пусть так, пусть так. Я же тебе сказал — расстояние для меня не преграда.
Либкин еще теснее прижал руку девушки, и она прижалась к нему, как бы желая убедиться в том, что он, Либкин, действительно провожает ее домой… Это было так неожиданно… Весь вечер оба антракта она думала о том, что всему конец. Потом, когда она стояла там, за кулисами… Думала, он не заметил… А он заметил и оставил ту, красивую, Мариам. И сейчас провожает ее, Лилю, домой…
Лиля не ведала еще, что многое в жизни, и хорошее и дурное, происходит совершенно неожиданно.
А назавтра весь Биробиджан напевал старинную и чем-то очень близкую мелодию:
И слова этой песни как-то сразу запали в душу, и распевали ее и токарь на обозостроительном заводе, у своего станка, и мотористка на швейной фабрике, и жестянщик на заводе металлических изделий, напевал ее и бухгалтер, перебрасывая костяшки на счетах в конторе, и напевали колхозники в Валдгейме, перебирая картофель.
Казалось бы, что общего было между «разбойником» Бойтре, который сотню лет тому назад расправлялся с богатеями, раздавая их имущество бедным, и этими, нынешними людьми, приехавшими в далекий край строить город, колхозы? Оказывается, общее было. И состояло оно в первую очередь в том, что эти, нынешние, приходились тому Бойтре кровной родней — внуками, правнуками. И не только это. Разве и он тогда, и они теперь не стремились к одному и тому же: сделать так, чтоб меньше зла было на свете, чтобы люди могли свободно дышать, трудиться, любить, — ко всему тому, что теперь-то по-настоящему начало воплощаться в жизнь. Вот и напевали биробиджанцы с таким чувством и задушевностью эту славную песню:
И теперь еще, столько лет спустя, случается — где-то на свадьбе или другом семейном празднике в уютной квартире, обставленной современной мебелью и расположенной в одном из больших, многоэтажных каменных домов, какие в те годы и не снились еще биробиджанцам, кто-то вдруг, обращаясь к пожилой женщине, скажет:
— Спойте-ка нам, пожалуйста, песню Бойтре…
Женщина отнекивается.
— Нет, нет, — говорят ей, — вы ее помните, вы так хорошо ее пели в прошлом году, на именинах вашего мужа…
И женщина, довольно еще пригожая, — не скажешь, глядя на нее, что у нее уже внуки, — заливается краской, будто школьница. Когда в Биробиджане ставили «Бойтре», говорит, она еще ходила в четвертый класс, поэтому слов как следует не помнит, да и голос у нее уже не тот, что прежде…
Но вот за столом становится тихо, молодые выключают магнитофон с куплетами Высоцкого, и всех захватывает Старая песня:
И так — по сегодняшний день.
На перекрестке Октябрьской улицы и улицы Ленина Шолом Либкин стоял в окружении шумной компании студентов из двух местных техникумов. Были тут и два педагога, недавно окончившие институты и посланные сюда на работу: совсем еще молоденькая, тоненькая девушка с розовыми щеками и большими, с прозеленью глазами — Октябрина Григорьевна — и математик Исай Давидович, долговязый молодой человек с выпирающим кадыком.
