У Лили сильно забилось сердце. Ей еще никогда не приходилось переживать ничего подобного; глядя теперь вслед удаляющемуся Либкину, ей вдруг страшно захотелось распахнуть калитку, побежать, догнать и припасть к нему со словами: «Целуй меня! Ну, целуй же, целуй!» Но тут же, испугавшись этого своего чувства, она поспешно вскочила на крыльцо и что есть силы толкнула дверь в сени.
С того вечера Лиля больше не видела Либкина. Потом она узнала, что он стал часто бывать у Шпиглеров. Ну да, ясно, он обиделся на нее. Но за что? Может, она неправильно вела себя с ним? Но как она могла вести себя иначе?
А Шолом Либкин действительно стал часто захаживать к Шпиглерам. Приходил к ним иногда в обед, иногда к ужину. Мог появиться, когда Вениамин Исаакович был дома, а также и в его отсутствие.
Сидели ли они втроем, или Либкин был только с Мариам, у них всегда находилось, о чем поговорить, и время за беседой текло незаметно.
Мариам очень сожалела о том, что перестал заходить Гиршке. Будь и он тут, с ними, думала она, было бы еще интереснее. В то же время она сомневалась, получился ли бы вообще какой-нибудь разговор, окажись за одним столом Гиршке и Либкин, — уж слишком разные они люди.
Гиршке чувствовал себя у Шпиглеров просто и непринужденно, и Мариам знала — так он чувствует себя у н и х. Непринужденность же Либкина была совсем иного рода — он всюду как у себя дома.
Мариам была мастерицей готовить вкусные блюда. Гиршке они доставляли удовольствие, и он это ценил. Либкин же все уплетал за обе щеки и ни слова не говорил в благодарность, как будто иначе и быть не должно.
Гиршке с одинаковым уважением относился и к Вениамину Исааковичу и к ней, Мариам, и если в душе он, возможно, как она догадывалась, к ней питал нечто большее, то старался скрывать это чувство даже от самого себя. Либкин же, напротив, с явным пренебрежением относился к хозяину дома, где его так радушно принимали, и всячески проявлял свой восторг перед нею, Мариам.
Всего этого было достаточно, чтобы оба — и хозяин и хозяйка дома — не захотели бы спускать ему такого поведения. Но в Либкине было столько апломба и уверенности в правильности всего, что он говорит и делает, что ему прощали многое такое, чего не простили бы никому другому. Ну, и прекрасная наружность Либкина тут тоже играла не последнюю роль. Мариам он определенно нравился.
А Вениамин Исаакович? Он относился к этому, как и ко всему, со своим обычным спокойствием. Он хорошо знал Мариам и никогда не унизил бы ни ее, ни себя мелочной ревностью.
В один из будничных дней, после обеда, Вениамин Исаакович, как всегда, ушел на работу, и Мариам с Либкиным остались вдвоем. Она поставила на стол таз с горячей водой и принялась мыть посуду, а Либкину, как в свое время Гиршке, протянула полотенце.
— Не сидите сложа руки. Поможете мне вытереть посуду?
Спросила она это тоном человека, не привыкшего слышать отказ.
Усмехнувшись в холеную бороду, Либкин ответил:
— Это вы хотите, чтобы я вам отработал обед?
— А хотя бы и так.
— Но если так, надо было предупредить меня об этом заранее.
— Почему?
— А может, я на такое условие и не согласился бы.
— До того не любите вы работать? — рассмеялась Мариам, погружая в горячую воду горку тарелок.
— Представьте — не люблю.
— И даже такая легкая работа, которую я предлагаю, вам в тягость?
— Дело не в том, легкая ли, трудная. Дело в принципе.
— Ого! — протянула Мариам. — Вы даже усматриваете здесь некий принцип? В чем же он заключается?
Вместо ответа Либкин спросил:
— «Войну и мир» Толстого вы, конечно, читали?
— Разумеется. И не раз.
— Так вот, помните ли вы тот эпизод, когда Пьер Безухов и Платон Каратаев томятся в сарае после того, как попали к французам в плен?
— Конечно. Это одно из лучших мест в романе.
— Так вот, помните, как Пьер Безухов все время сидел неподвижно, сложа руки? — Либкин сложил руки на груди, как бы желая показать, в какой именно позе сидел Пьер Безухов, — а Каратаев, помните, все время, не зная покоя, что-нибудь делал, мастерил — в общем, находил какую-то работу своим рукам. И он никак не мог понять, Каратаев: как это Пьер может сидеть и целыми днями ничего не делать? Но Пьер д у м а л…
Либкин замолчал, упершись холеной бородой на сложенные на груди руки.
Мариам немного подождала, не скажет ли он еще что-нибудь, и, не дождавшись, спросила:
— И что же вы хотите этим сказать?
— Я? Ничего. Но Толстой, я думаю, хотел сказать вот что: человечество разделено на две категории — на тех, кто думает, и на тех, кто работает.
— А вы, Либкин, к какой из этих категорий относите себя?
— Думаю, что имею право причислять себя к первой.
Мариам рассмеялась. В ответ на его вопросительный взгляд сказала:
— Когда вы сидите вот так, сложив руки на груди, вы действительно чем-то похожи на Пьера Безухова. Ну, а меня? — Мариам вынула несколько вымытых тарелок и осторожно поставила их на стол. — К какой категории вы причисляете меня? Конечно же, к Каратаевым?
— Вас? — переспросил он после паузы. — Вы, Мариам, не принадлежите ни к одной из этих категорий.
