— Вот тебе раз! — с обиженным видом сказала Мариам. — Выходит, я и не человек вовсе?
— Почему же? Вы женщина…
— Да?
— И удивительная женщина, Мариам…
— Это вы уже меня награждаете комплиментом, Либкин?
— Нет, я говорю вполне серьезно. Вам, Мариам, не нужно ни думать, ни работать! Ваше назначение в другом…
— В чем же?
— В любви.
— Благодарю вас, что вы и для меня все же нашли какое-то назначение. Скажем, любовь… Но почему же вы думаете, однако, что она не совместима с трудом, физическим или духовным? Наоборот.
— Любовь! Она не совместима ни с чем на свете! — Либкин порывисто встал с места и шагнул к Мариам. — Милая, вы мне предлагаете протирать посуду, а я вам предлагаю любовь! Вы ощущаете разницу?
— Ну-ну, Либкин! — рассмеялась она, легонько отталкивая его от себя мокрой рукой. — Мало того, что не помогаете, так вы, я вижу, еще вздумали мне мешать. Это уж вовсе из рук вон! Садитесь, Либкин, и займитесь своим делом — думайте.
Все это было сказано очень мягко и в то же время достаточно категорично. Либкину ничего не оставалось, как повиноваться и сесть на свое место.
— Ладно, давайте буду вытирать тарелки, — через некоторое время откликнулся он.
— Ну, нет, такому философу, как вы, я, пожалуй, тарелки не доверю, — сказала Мариам. — Еще, чего доброго, перебьете. Вот вам ложки и вилки, вытирайте!
Либкин усердно принялся за дело, а Мариам, вытирая тарелки, время от времени, пряча улыбку, украдкой посматривала в его сторону. Огромный и неуклюжий, он чем-то напоминал теперь дрессированного слона, который выполняет на арене свой номер и терпеливо ждет положенного ему лакомства.
Во взгляде Мариам мелькнула добродушная усмешка: «Лакомства не будет».
Отношения между мужчиной и женщиной неизбежно ведут к определенной черте, и очень важно для обоих, переступят они эту черту или нет… И нет, пожалуй, женщины, которая не стремилась хотя бы раз в жизни приблизиться к опасной черте и заглянуть в зияющую рядом пропасть. В таких случаях нередко начинает кружиться голова, одно неосторожное движение — и разверзается бездна… Есть, однако, женщины, которые могут подойти к этой грозной черте, заглянуть за нее и, не поскользнувшись, отступить назад. Такой женщиной была Мариам.
Как-то раз Либкин, по обыкновению, явился к Шпиглерам домой, когда до прихода Вениамина Исааковича на обед оставался еще целый час. Вид у него был угрюмый.
— Что-нибудь случилось? — спросила Мариам.
— Нет, ничего.
— Все же?
— Меня сегодня вызывали в редакцию.
— Зачем?
— Предлагают командировку в район.
— Так это же хорошо!
— Что тут хорошего?
— Увидите новых людей. Соберете интересный материал.
Он перебил ее:
— Но это же на целую неделю.
— Вот и прекрасно!
— Но вы представьте, Мариам, — целая неделя!
— Ну и что же?
— Неделя без вас…
Она с любопытством посмотрела на него.
— Либкин, не смешите меня. Поезжайте!
— Не могу.
— Может быть, у вас есть какая-нибудь действительно веская причина?
— Одна причина, Мариам, — вы, и я больше не могу…
Вдруг, большой и грузный, он рухнул перед ней на колени. От неожиданности Мариам отступила назад. Потом ей вдруг стало смешно. Огромный, неуклюжий, он стоял на коленях с протянутыми к ней руками.
— Молю тебя, Мариам!
«Ага, уже и «тебя», — про себя отметила она. — Ну вот, осталось кинуться к нему в объятия и…»
— Либкин, — строго сказала Мариам, — сию же минуту встаньте! Вы слышите?
— Я не поднимусь, пока…
— Пока что?
— Хоть один поцелуй!
Мариам немного смягчилась.
— Либкин, я вам друг. Сейчас должен прийти Вениамин Исаакович. Я не хочу, чтобы над вами потешался весь Биробиджан.
Он тяжело поднялся, спросил обиженным тоном:
— Почему бы вам не прогнать меня, Мариам?
— Зачем же вас прогонять? Мне с вами интересно. Вы многое знаете, умеете увлекательно рассказывать. Не часто встречаешься с такими людьми, как вы!
— Но сколько же так может продолжаться, Мариам?
— Сколько хотите.
— Но поймите, что вы мучаете меня.
— Я — вас?
— Вы не человек, вы чудовище, Мариам!
— Ну вот, я уже и чудовище…
Мгновенье — и Мариам оказалась в объятьях у Либкина. Его губы обжигали ее лицо, искали рот.
— Вы с ума сошли, Либкин! — вскрикнула Мариам, напрягая все силы, чтобы высвободиться. — Сейчас же отпустите — слышите! — отпустите меня!..
Но он с силой прижимал ее к себе.
Послышались шаги.
— Вениамин Исаакович! — прошептала Мариам.
Либкин поспешно отпрянул от нее в противоположный угол и, разгоряченный, взъерошенный, остановился там, тяжело дыша.
Войдя в комнату, Вениамин Исаакович бросил быстрый взгляд на жену, затем на Либкина.
— Здравствуйте! — сказал он и, обращаясь к Либкину, спокойно спросил: — Сейчас мы с вами пообедаем?
Повернувшись к Мариам, добавил:
— Сегодня сразу после обеда у меня совещание. Стол еще не накрыт?
Мариам поправила волосы. Она уже почти совсем овладела собой.
— Знаешь, Нюмочка, — сказала она, — товарищ Либкин пришел предупредить, что он не сможет сегодня с нами обедать…
— Почему же?
— Его посылают в срочную командировку. Он пришел попрощаться.
Вениамин Исаакович взглянул в сторону Либкина:
— Может, все-таки пообедаете? А? Мы сегодня с этим быстро управимся, я ведь тоже спешу.
