Он все еще жил в квартире Эммануила. Тот был истым джентльменом. Сначала уступил он Либкину квартиру, с тем чтоб тот мог без помех работать. Было это тогда еще, когда он надеялся, что в конце концов Либкин примется за свои сюжеты и хотя бы из некоторых сделает то, что он, Эммануил, надеялся в них увидеть. Но вскоре он убедился, что Либкин меньше всего в его квартире занимается делом.
Однажды Эммануил вернулся из очередной командировки. Как обычно, он ехал на попутной машине, изрядно запылился в дороге и завернул домой за бельем. После бани он рассчитывал даже заночевать там, так как не застал товарища, у которого жил последнее время.
Дверь от его квартиры открыла Казакевичу незнакомая светловолосая женщина.
— Кого вам надо? — спросила она недовольным голосом.
Эмма с любопытством оглядел незнакомку. Невысокая, молодая, с растрепанными волосами, в помятом желтом халатике, накинутом, как он успел заметить, на голое тело. Ничего не ответив, он прошел во вторую комнату — дознаться у Либкина, что все это значит. Но тот на низкой широкой тахте, до половины прикрытый одеялом, с торчащей кверху бородой, блаженно храпел.
Эмма взял из шкафа белье, еще кое-что и ушел, с тем чтоб больше сюда не возвращаться.
Женщина, так нелюбезно открывшая ему дверь, была та самая блондинка, после неожиданной встречи с которой Галя и Сима перестали сюда заходить.
Эммануил стал еще чаще уезжать в командировки. В колхозах, на заставах, у пограничников, у рыбаков, среди которых у него было немало друзей, он чувствовал себя лучше, чем в собственном доме, который так неожиданно потерял.
Все же в свой дом, вернее — в дом к Либкину, он пару раз еще заглянул. Но это было после того, как ему стало известно, что та молодая светловолосая женщина куда-то исчезла и с Либкиным больше ее не было.
«Этого следовало ожидать, — подумал Эмма, — женщин подобного рода мало интересуют мужчины в том положении, в котором находился Либкин, — ни определенных занятий, ни средств к существованию». Да и знакомые его, которых тут было немало, постепенно от Либкина отвернулись, а после того как и эта женщина исчезла, он вовсе оказался один. Но — что казалось довольно странным — не видно было, чтоб Шолом Либкин как-то стремился изменить это свое положение. Эммануил понял, что нужно что-то предпринять, и, вернувшись из очередной командировки, он с твердым намерением оказать Либкину помощь зашел к нему. Тот лежал на тахте, устремив неподвижный взор в потолок. На приезд Эммануила он никак не реагировал — возможно, не заметил его.
— Шолом!
Ни звука.
— Нам надо побеседовать.
Молчание.
— Поговорим, Шолом…
— О чем?
— О тебе…
— Не твоя забота…
— В сарае дрова, уголь. Хотя бы ты печку истопил, замерзнешь ведь…
Молчание.
— Тебе нужны деньги? Вот…
— Как хочешь…
После этого Эммануил еще заглядывал к Либкину, но разговора не получалось. Либкин все в той же позе лежал на тахте, устремив ничего не видящий взгляд в потолок.
— Скажи, Шолом, — обратился к нему Эмма, — кого ты считаешь виноватым в твоем теперешнем положении? Может быть, виноват я, тем, что уговорил тебя сюда приехать?
— Ничего не считаю. Прошу — оставьте меня все в покое…
Я об этих посещениях Эммы к Либкину ничего не знал. Загруженный работой в школе, в педагогическом техникуме, а вдобавок еще и в вечерней школе, я не видал никого из своих друзей с того самого дня, когда мы все вместе собрались у Шпитальников и Эмма познакомил нас с его новым другом, командиром пограничной заставы Грицком Охримовичем Убейбатько. С тех пор прошел месяц, а может, и больше. Подходил к концу ноябрь. Усталый, но довольный (почти все мои ученики хорошо справились с контрольной работой), возвращался я из вечерней школы, где проводил последних два урока.
Светила полная луна. Снег звучно скрипел под ногами, предвещая на ночь крепкий мороз. Дышалось свободно, легко и хотелось подольше оставаться среди этой сверкающей морозной ясности.
Людей на улице было не много, и я издали еще разглядел Эмку. Он шел, крепко о чем-то задумавшись, и не заметил меня, даже почти со мной поравнявшись.
— Эмка!
— А?
Выведенный из задумчивости, он с удивлением уставился на меня и тут же сказал:
— Вот хорошо, что встретились! Есть у тебя хотя бы немного свободного времени?
— Что ж, ты привык к тому, что я всегда занят?
— Так ведь оно и есть.
— Но на сей раз я иду с последних двух уроков в вечерней школе и свободен до завтрашнего утра.
— Отлично! Нам как раз нужно поговорить об одном важном деле, даже о двух.
На Эмме были длинная шинель, которая, очевидно, мало его грела, сапоги. Единственной по-настоящему зимней вещью на нем была меховая шапка. На похудевшем лице роговые очки казались еще больше.
— Я только что закончил поэму, — сказал он.
— Какую?
— Помнишь, отрывки из нее я читал на обеде у Шпитальников?
— Помню.
— Почитать тебе конец?
Я видел — он весь целиком еще под впечатлением законченной работы.
— Читай, — сказал я.
