Эмма говорил не очень громко и слегка заикался, как всегда, когда бывал взволнован. В морозном воздухе четко отдавалось каждое слово.
Эмма умолк. Некоторое время мы шли молча. Потом он сказал:
— Понимаешь, в чем суть: мы, советские люди, всегда готовы делать все, что необходимо в интересах страны, в интересах революции. Нам ничего не трудно во имя победы наших идеалов. При этом мы верим, что другие люди, если, конечно, они не враги, готовы на то, что и мы. И эту-то веру я считаю одним из наших достоинств, об этом и хочу сказать в поэме. Известный французский журналист Арман Вато когда-то написал книгу, проникнутую симпатией к нашей стране. Но с тех пор прошли годы. Человек изменился. А «светловолосый великан», который помнит его давнюю книгу, продолжает считать Вато нашим, большевиком. Но если так, рассуждаю я, то вера эта из достоинства превращается в недостаток, так как не всем, выходит, можно верить? Но если так, я должен был бы иначе закончить поэму…
— А как ты ее закончил?
— Вот:
Когда в морозном воздухе растаял отзвук этих последних слов, Эмма пояснил:
— Встреча с советскими людьми, которые верят ему и считают его все еще таким, каким он был прежде, потрясает иностранного журналиста, он понимает, как низко пал. Отсюда и слезы раскаяния, которыми заканчивается поэма.
— Это вполне возможно, — заметил я.
— Ты так думаешь? — спросил Эмма и тут же добавил: — Ну, а если в действительности слез не было? Если этот оборотень теперь смеется над всем, что для нас свято, и без зазрения совести выполнит порученное ему черное дело, охаивая то, что когда-то славил? Тогда поэму надо закончить иначе… Как ты думаешь?
Я шагал рядом с Эммой и, по правде говоря, завидовал ему, по-доброму завидовал тому, чего сам был тогда лишен, — возможности разъезжать, встречаться с людьми, со многими из них завязывать дружбу, жить в мире своих творческих исканий, начинать и заканчивать новые вещи, постоянно думать о них.
Но об этих своих мыслях я Эмме ничего не сказал. Вместо этого спросил:
— Скажи, пожалуйста, Либкина ты хотя бы иногда видишь?
Он как-то удивленно взглянул на меня.
— Странно…
— Что странно?
— То, что ты сейчас спросил про Либкина.
— А что же странного?
— Дело в том, что я сам только что собирался сказать тебе о нем, хотел с тобой посоветоваться.
— О чем же?
— Да о нем, о Либкине. У него что-то совсем опустились руки. Не нравится это мне. Надо принимать какие-то срочные меры.
Тут Эмма рассказал мне о своих последних посещениях Либкина.
— Скажи, — заметил я, — не имеем ли мы тут дело с неким братом по крови твоего Армана Вато?
— В каком смысле?
— Ну хотя бы в смысле отчужденности от всего нашего, нежелания с нами знаться…
Эмма долго ничего не отвечал, затем сказал:
— Не думаю.
И немного погодя добавил:
— Причина, мне кажется, в другом, и вина тут не его, а наша.
— Наша?
— Да, и в первую очередь моя.
— В чем же?
