— Нет, не пойдешь. Тетя Женя сказала, что покажет тебя в Гнесинском училище, там у нее подруга работает. Не поступишь — тогда видно будет.
Фрося вынула патефон, стала искать что-то.
— Ради любви чево не сделаешь! Не только костюм купишь… Только не надо, чтобы во зло другим твоя любовь шла, — говорила она, роясь в бумагах.
— А почему ты не вышла замуж? Даже ухажеров я у тебя никогда не видела, — ни с того ни с сего вдруг спросила Юна, успокаиваясь.
— У меня их и не было, — ответила Фрося. — Как-то один больной предложение сделал. Конечно, возможно, к нему и притерпелась бы. Да не могла я Василька предать, он как бы и отцом тебе уже стал. К тому же одной мне, без тебя, предложение-то он сделал.
Может, именно тогда Юна почувствовала, что она вроде звена в цепи, связующего прошлую Фросину жизнь с настоящей. Фрося, взявшая на себя добровольные обязательства перед прошлым, не могла забыть этого прошлого, отступиться от него. Поэтому, видно, и сосредоточилась вся ее жизнь на Юне. Чего она сама от жизни не получила — внимания, ласки, заботы, — Фрося старалась дать ребенку за мать и за отца. И если кому-то и казалось, что обделяла она свою жизнь, ограничивая себя в земных радостях, то это не так — радость у нее была: Юна.
— Только Пане про деньги не говори, ладно, мам?.. — попросила Юна. Она отчетливо представила себе, как дворничиха может ее обругать словом «сволочь».
— Наконец-то нашла, — Фрося вытащила из патефона вчетверо сложенный пожелтевший листок ученической тетради. — Когда мы только в Москву приехали, Евгения Петровна книжку дала мне. Там стихи были. Кто написал — не помню, не наш писатель. А стихи очень хорошие. Один я себе на память переписала. Послушай, какой.
Фрося умолкла, потом еще раз перечитала последнюю строку.
— А ты спрашиваешь, почему я замуж не вышла. Его любовью я сильна была.
Пустынно шоссе… Но вскоре появляется грузовичок и тормозит около перевернувшейся машины. Воспоминания отлетают от Юны. Она деятельно помогает мужу поставить машину на шасси.
— Конечно, если уж нам повезло остаться в живых, то ремонт, что ни говори, ерунда по сравнению с этим фактом, — недовольно пробурчал Иван, — но рубликов пятьсот вылетит! И еще неизвестно, сколько времени с ним будут возиться в автосервисе. А жаль машинку, совсем новенькая! Черт бы тебя побрал с твоими вечными фантазиями! Надо же было мне пойти на поводу! Куда едем — непонятно, зачем — тоже непонятно. Ну что ты молчишь? Боже, как я устал от твоих многозначительных молчанок! У тебя хотя бы есть связи в автосервисе?
Юне не хотелось отвечать. На нее вновь навалились воспоминания.
— Нужны связи, — когда-то давно учил ее Серафим. — Мне лично одной любви мало. Любовь может утешить. А связи — что? Вознести. Надо знать, чего ты больше хочешь — утешения или славы?
Весной пятьдесят седьмого Сима заканчивал факультет журналистики МГУ. Его фамилия стала иногда появляться на газетных полосах. И не было тогда более счастливого человека, чем его мать. Она гордилась тем, что у нее, машинистки, сын стал журналистом, которого знают не только во дворе, но и во всей стране. Ранним утром она бежала к киоску, чтобы первой купить газету, когда там была напечатана статья Симы.
— Представьте, — с деланным удивлением говорила она всегда одну и ту же фразу киоскерше, — сын машинистки — и надо же! — журналист!
Киоскерша тоже всегда удивленно поддакивала ей в ответ.
А через несколько часов во дворе не оставалось почти ни одной квартиры, где бы не побывала Елизавета Николаевна. Она стучала или звонила и спрашивала: «У вас случайно нет сегодняшних «Известий»? Там статья моего Симочки».
Сима становился знаменитостью, маленьким дворовым божком, перед которым многие заискивали, добиваясь внимания и покровительства. Так уж повелось считать, что популярный человек вхож к начальству и может многое сделать. А Сима, как ни взгляни, — уже знаменитость.
