Потом целые сутки Юна просидела в комнате, заперев дверь на ключ, чтобы в квартире думали, будто их обоих нет дома. Она не откликалась ни на телефонные звонки, ни на стук в дверь. Юна чувствовала, что бездеятельное ожидание опустошает ее, вот-вот сердце остановится.
И вдруг вспомнила, как отнесся Саша к ее ссоре с Рождественской… Когда она ему сказала, что поводом ссоры послужили их отношения, Корнеев снисходительно посмотрел на нее и с издевкой спросил:
— Тебе что, Тапирчик, нужна расписка? Можем расписаться… Раз и два…
Теперь-то она поняла, что Саша, уже зная ее натуру, сыграл на духе противоречия: он заранее угадал, что такое предложение выглядит подачкой, а она, гордая, подачку не примет…
— Нет, расписка мне не нужна! — независимо вскинув голову, сказала Юна. Но перед самой собой она могла не кривить душой: ей очень хотелось выйти за Сашу замуж. По-настоящему! Со свадьбой. С поздравлениями. — Это тетя Женя считает, — добавила она тогда, — что мы должны расписаться. — Юна как бы всю ответственность за сказанное перекладывала на Рождественскую.
Но Корнеева такое объяснение не успокоило. Ему, вероятно, было важно, чтобы Юна сама уверилась в том, что отношения, сложившиеся между ними, нормальны, и не требовала большего.
— А у тебя своего ума нет? Что за примитивизм мышления? Все козликом по небу прыгаешь? Твоя Рождественская, видно, еще дворовыми законами послевоенного времени живет! А война, слава богу, двадцать с лишним лет как закончилась. Да и ты хороша! Все продолжаешь дворовой девчонкой быть. Печать в паспорт и — навеки мой.
«Неужели я в самом деле такая отсталая, ограниченная, примитивная дура?.. Разве счастье в расписке?» — подумала Юна.
— Впрочем, откуда тебе было набраться знаний, стать интеллигентным человеком? — между тем продолжал Корнеев. — Вероятно, в твоем дворе одно быдло жило, если, как ты говорила, Симку за короля держали! Да и в этой квартире не лучше. Взять, к примеру, Тамару. Чего стоит эта директорша! — И, встав около Юны, подперев бока, как это делала соседка, Саша скопировал ее интонацию и фразу: — «Во всяком случае не позволим!» А что «не позволим», и сама не знает! Главное — «не позволим»! Ты, вероятно, привыкла оглядываться сначала на двор, теперь на квартиру…
— Так я же здесь живу, — перебила его Юна. — Должна с ними считаться.
— Никому ты ничего не должна! Сколько можно тебе внушать это! До чего же въелась в тебя рабская психология…
После этого разговора в доказательство того, что у нее психология не рабская, Юна перестала здороваться с Тамарой Владимировной.
…Утром Юна услышала, что Саша возится с ключом у двери.
— Тапирчик давно ушел? — спросил он у «мамашки», выплывшей из своей комнаты.
— Мы ее что-то очень-сь давно не видели! Со вчерашнего вечера.
— Тапирюшка, ты дома? — игриво произнес Корнеев, открывая дверь. — Ну что, очухалась, — лицо его было помято, словно ни минуты не спал.
«Он был у нее», — пронзило Юну.
— Где ты был? — голос ее дрожал. — Я всю ночь не спала!
— Я тоже всю ночь не спал! — ответил Саша с хмельной игривостью в голосе.
— Где ты был?
— А разве тебе интересно знать, где я бываю? Где я был, там теперь меня нет. — Он налил в стакан вина — початая бутылка у него была в кармане — и выпил его залпом.
— А все-таки? — настаивала Юна.
— Все-таки — у Ахрименко. Всю ночь говорили, обсуждали с ним совместную работу. Утром поехали в редакцию. Потом я зашел в гостиницу, пришлось поменяться сменой. Сама понимаешь, какой из меня сейчас работник!
— А позвонить мне нельзя было?
— Я был зол на тебя.
«Поэтому поехал к ней, чтобы пожалела и приласкала», — подумала Юна. От этой мысли у нее яростно заколотилось сердце. Она хотела что-то сказать, но ее позвали к телефону…
— Юнчик, — раздался в трубке голос Ахрименко. — Саша час назад выехал к тебе. Мы с ним поздно легли и проспали весь день… У меня сегодня свободный…
— Спасибо, спасибо. Все знаю, — перебила его Юна. — Извини, мне сейчас некогда.
«Наверное, Ахрименко позвонил туда, и там сказали, что Саша уехал час назад… ко мне… Он же теперь от нее, конечно, ничего не скрывает! И она его ждет, и принимает, когда ему заблагорассудится приехать. Все терпит эта «святая женщина», «милый человечек»! А с Ахрименко он, видно, раньше не созвонился, и они не договорились, как мне врать».
Тревога все глубже проникала в существо Юны, и одновременно в ней поднималась волна злости против незнакомки. От недоверия и своего бессилия ей становилось страшно.
— Кто Тапирчику звонил? — услышала Юна, как только вернулась в комнату. Корнеев ласково притянул ее за талию к себе.
Юна резко высвободилась из его объятий.
— Мы обижаемся?! — усмехнулся Саша. — Все-таки хорошо, что заменили шторы. Совсем другой вид, — он явно пытался переключить внимание Юны на что-то иное, перевести разговор на другую тему.
Она, однако, насупившись, молчала.
— Тапирчик, хватит сердиться! Обещаю: в следующий раз, если задержусь, обязательно позвоню. Я голоден как зверь. У нас есть что перекусить?
