— Саша любит старину, вот мы и собираем, — когда вошла в комнату, сказала Надя. — Это дуэльный пистолет пушкинских времен. Я сумела его купить всего год назад. Но нам кажется, что он у нас висит всю жизнь…
Вторую комнату занимал старинный низкий комод и антикварная горка на витых тонких ножках. Еще там стояла очень широкая кровать красного дерева. На одной из ее спинок восседал такой же амурчик, какой Корнеев принес Юне. И в руках у этого был лук с натянутой тетивой. Телефон стоял прямо на атласном одеяле.
— А где же второй? — спросила Юна, потрогав амурчика.
— Он у нас есть. Просто сейчас Саша его отнес в починку. У амурчика оборвана тетива и что-то случилось с резьбой. Правда, не знаю, когда он вернется обратно. Какая-то не совсем понятная история произошла с этим амурчиком. Мастер сам починить не смог и попросил еще кого-то. В общем, его придется разыскивать, а Саше сейчас недосуг. У него уже почти четыре месяца такой завал в делах, голова идет кругом. Да вы же, наверное, знаете, что они с Ахрименко сняли специально квартиру для работы, чуть ли не за городом, без телефона. Чтобы никто не мешал. Я, бывает, его неделями не вижу, не слышу. Но какие же люди рвачи! Квартира без телефона, в отдаленном районе, правда, в две комнаты, — сто рублей берут! Где только у них совесть запрятана?!
Слушая разоткровенничавшуюся Надежду Викторовну, Юна все сильнее сжимала кулачки — так, чтобы ногти впивались в ладони, — боль почувствовать. Надя еще названивала Корнееву, когда Юна ее спросила:
— У вас раскладушка есть? — спрашивая, она как бы услышала слова Корнеева: «Мы спим давно в разных постелях…»
Надя перестала крутить диск.
— Что-то занято все время, — сказала она, а когда до нее дошло, о чем спрашивала Юна, с удивлением воскликнула: — Какая раскладушка?!
— Ну… если гости останутся ночевать…
— Пока никто не оставался, — усмехнулась Надя. — А кровать я купила года три назад. Я вам уже говорила, что Саше нравится старина, вот и купила. Она, сами видите, чуть ли не всю комнату заняла. Пришлось кое-что отвезти на дачу. У меня дача еще от родителей осталась. Недалеко от Москвы. Я ведь Саше предлагала, чтобы они с Ахрименко на даче жили и работали. Тем более что дача теплая. Не надо было бы платить. «Нет, — сказал он, — ты мне будешь мешать своими наездами». И знаете, даже адреса той квартиры не дает!
Вероятно, Надя давно ни с кем не разговаривала о доме и своей жизни. Ее потянуло к откровенности. Почему-то бывает и так, что самым сокровенным начинаешь делиться с совершенно незнакомыми людьми.
— Может быть, с адресом я вам еще и помогу! — интригующе проговорила Юна. — Мне Ахрименко тоже ничего пока не говорил о той квартире, но я у него адрес обязательно выпрошу!
Надя снова стала крутить, не переставая, диск аппарата и одновременно делиться своими мыслями:
— И зачем он туда пошел работать! Ума не приложу. Хочет чувствовать себя независимым? Конечно, мужское достоинство — великая вещь! Но ему творчеством заниматься надо… А не в гостинице сидеть…
«Вот откуда ветер дует. Вот почему сегодня столько слов о творчестве было», — подумала Юна.
— Уж я как-нибудь на двоих заработаю, — продолжала Надя.
— А кем вы работаете?
— Я? Художник-реставратор. В основном по старинной живописи, по иконам. Ой, простите, — спохватилась она, — я вам и чаю не предложила. А может, чего-нибудь покрепче? Саша только портвейн пьет, все усмехается, что, мол, на большее не зарабатывает. А сейчас он работает над повестью, — Надя гордо встряхнула головой, — так что почти не пьет. Может, все же коньячку вам налить?..
— Корнеев когда должен прийти? — вдруг оборвала ее резко Юна.
— Завтра утром. Часов в десять.
— Может быть, дадите ваш телефон? Сейчас я тороплюсь, а завтра вам позвоню.
— Да, так, пожалуй, лучше, а то я нервничаю, что не могу дозвониться, и вас задерживаю. Только позвоните, пожалуйста, до шести часов. Мы вечером идем в «Метрополь». У нас юбилей.
Надя радостно улыбнулась, и Юна увидела, что эта женщина даже симпатична. Когда же она улыбается, ее лицо становится просто красивым.
— Спасибо, я обязательно позвоню. Вы очень симпатичный челове… — Юна чуть было не сказала корнеевское «человечек», но в последний момент удержалась и продолжала: — Не помню точно, но, кажется, Ахрименко говорил мне, что ваш Корнеев почти герой, что мальчишкой он бежал на фронт, когда его отец пропал без вести.
— Ну, Ахрименко что-то спутал, — сказала Надя. — Саша на фронт не убегал. Он с матерью жил в эвакуации. А отец его еще до войны ушел от них…
Когда Юна вышла от Надежды Викторовны, она решила, что поедет в гостиницу.
«Хватит. Пора рвать, — думала она. — Несколько месяцев сижу дома. То боюсь пропустить его звонок, то боюсь пропустить его приход. Сижу и трепыхаюсь. И впрямь стала настоящая иждивенка. К тому ж живем на деньги «просто женщины»! А я, дура, всему верю, даже тому, что он каждый месяц сто рублей гонорара зарабатывает. Еще жалуется, что у него «разметка» такая — больше этой суммы в редакции заработать ни за что не дадут».
