— Ты что, дурная? Блаженная? Ну Юнона, Юнона! — вдруг взорвался Иван. Он не произносил больше своих сюсюкающих слов. — Разве можно от своего отказываться? Моя мамулька знаешь как учила? Она говорит, что надо свое завоевывать, даже если приходится выдирать из глотки… Короче. В первую очередь о себе надо думать! Славу богу, ты не ребенок. Сама должна понимать такую простую вещь, что всем ненауступаешься! Злости в тебе мало. А без злости ничего не добьешься… Завидуют тебе…
И Юна разозлилась… на руководство редакции. Что, она хуже других? Видно, прав Иван, что завидуют ей. Ее замужеству, благополучию. И она пошла к заведующему, чтобы выяснить: почему ее обошли? Почему не повысили? Она ведь имеет все права…
— Я думал, в вас благородство есть, — нахмурился Мокану. — Все годы, что мы вместе работаем, я даже не сомневался в этом. Жаль мне вас, Юнона Васильевна, — он впервые назвал ее по имени и отчеству. — Очень жаль. Я от вас такого не ожидал. Кстати, например, Валентину Ивановну надо было бы раньше всех повысить — сама отказалась. Заявила, что подождет. Ну, не будем терять время, идите работайте, — сухо закончил заведующий.
Когда раздраженная Юна вернулась домой, Иван вроде посочувствовал ей, стараясь ее успокоить. Но его сочувствие лишь вызывало озлобление, раздражение против людей, с которыми Юна работала. Со стороны могло показаться, что Ивану даже доставляет удовольствие сложившаяся ситуация.
— К большому несчастью, я оказался прав, — покачал головой Иван. — Не считаются с тобой. Не зависят — вот и не уважают. Выходит, не нужна ты им, — голос Ивана звучал искренне, и Юне думалось, что, кроме мужа, у нее никого нет. — Нечего тебе больше на них корячиться, — продолжал он. Ей уже не резал слух лексикон мужа, она в нем слышала только его правоту. — Пусть без тебя побудут. Сама говорила, что работы невпроворот, а людей нет. У меня знакомый есть. Враз тебе бюллетень нарисует. Тем более что при твоей болезни ты всегда можешь освобождение взять. А он обязан мне кое в чем.
Больничный Юне «нарисовали».
«Пусть покрутятся без меня. Пусть эта Лидия Антоновна свое повышение и отработает», — злорадствуя, рассуждала она сама с собой.
Придя вечером с завода домой, Иван спросил, как обычно: «Ты меня уважаешь?» — и, получив подтверждение, протянул Юне красивую сумку.
— У нас в цехе женщина продавала. А я о тебе, мой миленький, только и думал. Чем обрадовать, думал. И вот тебе сувенир, в некотором роде — презент! Пусть еще больше завидуют. Не понравится — другую купим. Еще лучшую. Ты только скажи. Мне все исполнят. Есть знакомые…
Близких друзей у Ивана не было. Это Юна узнала давно. Но знакомых-приятелей — полно! Телефонная книжка испещрена фамилиями «нужных людей». И время от времени она слышала, как он говорил в трубку: тот-то обязан ему или тому-то обязан он.
Как-то через полгода после замужества Юна спросила Ивана:
— Почему у тебя нет друзей? Хотя бы одного закадычного! Разве в детстве ты ни с кем не дружил?
— Нет, не дружил, — ответил он. — Все друзья становятся со временем отъявленными врагами. Моя мамуля давно это поняла. И еще она говорит, что самая крепкая дружба существует только между родителями и детьми. На посторонних людей никогда положиться нельзя.
Юна недоуменно посмотрела тогда на мужа:
— А как же я?
— Ты?.. Это ты! Ты — исключение! — великодушно разведя руками, проговорил Иван. — Надо знать, кому доверять. Потом, ты тоже моя единственная.
Получалось так, что своим признанием он делал Юне комплимент в неколебимости ее авторитета для него. Затем, словно подсмеиваясь над собой и Юной, над ее недавними сомнениями, сказал:
— Ты же знаешь, что я тебя вычислил! И теперь поняла, что нет подруг и нет… сомнений. И ты меня уважаешь. Скажи: «Ты меня уважаешь?» — он весело посмотрел на нее, и Юна ответила:
— Уважаю.
…Прошло два года их супружества, а Юна все не может понять, что для нее значит это «уважаешь?». С одной стороны, она, конечно, уважает мужа за свою благополучную жизнь, а с другой — Юна как-то неожиданно оказалась только с ним. Никто у них в доме не бывает, сами тоже ни к кому не ходят. Если к Рождественской раз в два месяца съездят, и то событие. Правда, иногда какие-то знакомые Ивана появляются в доме, но чаще Юна их не видит. Напрасно она пошла у него на поводу и влипла в эту неприязнь с повышением. Валентина теперь ее и вовсе не замечает. Может быть, действительно прав муж, что Валя завидует ей. Завидует в том, что Иван ей, Юне, «красивую жизнь построил».
В новую квартиру Юна переезжала на третьем году замужества. Тогда-то вдруг и почувствовала — состояние праздничности ушло из ее души, что-то оборвалось. Казалось бы, только теперь и радуйся. Не увидит она больше завистливо-пренебрежительных взглядов директорши, которая явно завидовала ей, ее «жизненному взлету» и злилась. Не услышит она больше сотрясающего по вечерам квартиру стука молотка слесаря-сапожника. Не будет у нее болтаться под ногами ангорская кошка «мамашки».
