«22 июня началась война. Было лето. Наши войска пошли в бой Команьдир сказал нам надо пойти в наступлени. Наши войска строжались отважно. И фашысты были разбиты. Наши войска празнавали победу. Еще во дворе жыл рыжый Гунтер. Он недолго жыл. Он мне тогда дал гармошку. Потом он с мамой ругались. Потом он уехал. А гармошка асталась… — «Оказывается, того немца звали Гюнтер», — Юна прикрыла глаза, стараясь вспомнить лицо немца. Но, так и не вспомнив, она продолжила чтение: — Мама сказала, что он фашыст недоконца. Ево дети будут еще меньше фашысты недоконца. Еще раньше было. Мама купила куклу. Я ее звала Оля. Потом тетя Женя сказала дети зовутся в честь победы. Я Олю решила звать победой. Теперь мы живем трое МАМА Я И ПОБЕДА. Сегодня день победы».
Ни одна из многочисленных ошибок в тетради не была исправлена. Не было в ней и отметки. В тот день Лидия Васильевна никому отметок не поставила. Она сказала, что все написали замечательно. Фрося положила тетрадку туда, где хранились ее медали и орден Красного Знамени, Васина фотокарточка — все самое ценное и дорогое для нее. Читая свое сочинение, Юна вспомнила, что действительно многих детей, рожденных после войны, родители называли Виктором или Викторией. Она же тогда поняла слова соседки в прямом смысле. Тряпичная кукла Победа еще долго жила в семиметровке, пока, как и губная гармошка, не затерялась в буднях самостоятельной жизни Юны.
В тот день полное ощущение праздника пришло к ней тогда, когда она вышла на улицу. Москва, ликующая и хмельная от счастья, вобрала ее в свои объятия. Юна шла, шла, шла, улицы, освещенные майским солнцем, были заполнены людскими потоками. Торжественность, праздничность усиливались музыкой, доносящейся из репродукторов, нескрываемыми слезами радости на счастливых лицах, поцелуями незнакомых людей, даривших друг другу цветы. Машины замедляли ход, едва двигаясь в людском море. Праздник набирал силу и высоту. Гимн солнцу и миру звучал по всему великому городу, частью которого в этот момент Юна себя ощущала.
Да, наверно, именно тогда она впервые осознала все величие и святость этого дня — Дня Победы. С годами Девятое мая как бы превратилось для нее в живое существо. Она чтила его как своего рода божество, знавшее цену добру и злу на земле и имевшее право судить о жизни.
В первую совместную весну с Иваном жизнь Юне представлялась как веселый праздник, освещенный ярко сверкающим фейерверком. Какая-то немыслимая энергия, жажда изменений руководили всеми помыслами Ивана. Они только поженились, а он уже затеял ремонт. Юна не возражала, подозревая в душе, что он хочет избавиться не только от всего, что могло еще напоминать Корнеева (и гвоздь в стене, забитый когда-то Сашей, и пивное пятно, огромной медузой расползшееся над столом), но и доказать свою преданность ей. И вот однажды Иван ввалился в дом, нагруженный обоями, банками с олифой, белилами, красками.
— Вот так, моя маленькая, — услышала Юна. — Отметим наше счастьице ремонтом. Обновленная комната — это уже показатель нашего с тобой, дружок ты мой, благополучия. Пора осуществлять эту мечту, засучивать рукава и добиваться своего.
И он засучил рукава, взялся за ремонт самолично. Новый год они уже встречали в обновленной комнате. Когда Юна только что вернулась после второй операции домой — комнаты она не узнала.
Не было ни маленького телевизора «КВН» с линзой, ни кровати-дивана, привезенных когда-то Корнеевым с дачи Надежды Викторовны, ни одностворчатого шкафа из подвального детства.
В комнате стояли — импортная тахта, трехстворчатый шкаф и телевизор на ножках, про который Юна подумала, что он почти такой же, как у Нади. Юна так и ахнула:
— Ты что, волшебник? На какие деньги все это?..
— Я тебя предупреждал. Со мной не пропадешь! Я же хват! Ты мне дала заявку на красивую жизнь… Я и строю ее. Главное, чтобы ты, моя родная, была довольна. Вот я и забочусь. О Юноне нашей хорошей, — тут Иван начал скакать вокруг Юны. — Подожди, еще не то будет! Телевизор, правда, в кредит. А на тахту и шкаф мамулька моя единственная, моя роднулька, прислала. — Сел. Почему-то испытывающе посмотрев на нее, спросил: — Ты меня уважаешь? Я тебя ох как уважаю!
Юна подумала: «Странный вопрос… При чем здесь уважение?» — но не придала значения его словам и только сказала, мягко улыбаясь:
