Значит, радостная я вокруг Жорика вьюсь, а у самой мысль, как его опять к себе приучить? Бутылку-то того коньяка я ему всю вылила. Он хоть с фронта пришел, а к вину не пристрастился. Я бы, наверно, тогда и такое стерпела, если бы он и пил. Лишь бы со мною был.
И подняться с бутылки той он не смог. Раздела его. Уложила рядом. Вот он, комочек мой родной. Всю ночь глаз не смыкала. Обняла его крепко да всякие ласковые словечки нашептывала.
…Утром мой соколик в себя прийти никак не может. А как понял, где он, — заторопился и к ней побежал. Каково мне было смотреть на все это, как думаешь? В общем, прожила я в Воронеже больше полугода. Когда живот округлился, пошла я в партком завода. На него и на нее заявление написала. Она на том же заводе работала. Написала — вот, мол, жду ребенка, а муж из семьи ушел. После войны с такими делами строго было. Особенно к партийным придирались. А Жорик — член партии. Испугался он и ко мне вернулся! Тут легкие раненые у него заболели. Сложила я тогда манатки, Жорика своего ненаглядного под ручку и сюда, на юг, подалась. Ванюша уже здесь родился. В этом доме и поселились. Я в сберкассу контролером устроилась, а Георгий Алексеевич — все как-никак капитаном демобилизовался — в школу военруком пошел. Да прожили мы вместе недолго. Ванечке пять лет успело исполниться, как муженек мой и помер. От ран и воздух ему не помог. Так что ты думаешь? Открыла я еще, что все эти пять лет он с Воронежем, с той, переписывался. Кто ей сообщил об его смерти — не знаю, но только на похороны она приехала.
Ведь горе-то какое! Любимого мужа потеряла! А ее я как увидала — все во мне перевернулось и закипело. Подошла я к ней и каждое слово медленно так цежу: «Моим мужем он умер, а не твоим! И поминок тебе по нему не видать!» Здесь — бац — и без сознания упала. Очнулась, а на душе муторно. Любил все ж он ее.
Слушая свекровь, Юна подумала о том, что обе женщины, такие разные — и Фрося, и свекровь, — были верны своей единственной любви.
Но все же любовь ее мамы отличалась от любви Марии Дмитриевны! И даже от ее собственной к Корнееву. Наверно, ничего, кроме досады на жену и на ее любовь, муж свекрови не испытывал. И может, все оставшееся время презирал себя за трусость.
Юна знала, что свекровь осталась одна с пятилетним Иваном на руках и что вся ценность мира стала для нее заключаться в нем. Она ни в чем ему не отказывала и стремилась в его глазах быть значительной, с несокрушимым авторитетом. У нее так же, как и у Ивана, было много знакомых, но — никого близких. И можно было удивляться, как у этой неряшливой женщины в мужских полуботинках довольно часто бывали в гостях люди, резко отличавшиеся от нее по занимаемому положению в обществе.
Когда Юна однажды спросила у Ивана, что могло быть у Марии Дмитриевны общего с такими людьми, он усмехнулся, хитро посмотрел на жену и проговорил:
— Не забывай, где мамулик работала. Ведь на пенсию она совсем недавно вышла, после того как я женился на тебе.
— Она же была простым контролером в сберкассе!
— Вот именно — контролером! Поселок наш небольшой. Все на виду. У иных здесь такие вклады на книжке, что только руками можно развести…
— Но у нас тайна вклада охраняется государством, законом! Разглашать ее — преступление…
— Вот мамуля и не разглашала, а охраняла. Никогда никому она не говорила, сколько у кого на книжке. Даже я не знал, хотя у нас с ней никаких секретов друг от друга не было. Она поступала по-другому, умно… Спрашивала у некоторых: мол, откуда у него такие большие деньги? Так, между прочим, с шуточкой. Знала, кому задать такой вопрос. Выбирала… ну таких, кто мог пригодиться. И многие пригодились. О том, что она так делала, мамулечка совсем недавно мне рассказывала. Но даже сейчас ни одной фамилии не назвала. Нет, моя мамулька самая умная, самая понимающая жизнь женщина на свете…
Возможно, Юна тайно так бы и презирала свекровь, не принимая ее близко к сердцу. Но ханжество, напористость, бесцеремонность Марии Дмитриевны часто приводили Юну в замешательство, пугали своей силой и стойкостью. Только тогда, находясь у свекрови в гостях, Юна утвердилась в мысли, что та плохо влияет на Ивана. Позже Юна как могла стремилась мешать их встречам, придумывая различные причины, чтобы отговорить Ивана от поездок к матери. И когда пришла телеграмма о том, что Мария Дмитриевна попала в больницу, Юна телеграмме не поверила.
Именно тогда, гостя у Марии Дмитриевны, Юна заметила своеобразную форму общения свекрови с людьми. При встрече с кем-либо она начинала свою речь обычно с одного и того же выражения:
— Я тебе прямо в глаза скажу. Не буду с кем-то за спиной шушукаться.
И она говорила прямо в глаза многое, что было человеку приятно или неприятно. Но неприятное почему-то подавалось ею как некая, что ли, примечательность собеседника. И тот не мог взять в толк, что же она имела в виду. И все же осадок какой-то приниженности в нем потом надолго оставался.
Не обошла Мария Дмитриевна своей «прямотой» и Юну. За день до их отъезда в Москву свекровь сказала ей:
