— Неужели ты можешь сомневаться? Кто же будет у вас массовиком-затейником, если не я?
— Учти еще, — сказал Лаврушечка, — собираемся мы без жен и мужей. Но если хочешь, так и быть, прихватывай своего. Ты ведь все равно при деле будешь. Макаров придет с аккордеоном, и вам придется играть по очереди. Давно уже ничего не играешь? И инструмента нет? Иногда музицируешь у тети Жени? Понятно. По настроению. Все понятно, фуфелка. Нет, машины у меня нет. Сейчас новое веяние — ходить пешком. Вот мы с Эмилией и ходим в походы. Скоро внуков начнем брать. Не говори. Бежит время. Стареем, стареем… Эмилия во внучке души не чает. Ты же знаешь мою Эмилию.
Юну вдруг охватила тоска, защемило сердце. От чужой чистоты, от свежести чувств, живущей в людях годы.
— Ты Евгению Петровну давно видела? — донесся до нее вопрос Лаврушечки.
— Давно, к сожалению. Больше трех месяцев назад… В начале мая, — ответила Юна. — Мы Девятого мая всегда вместе на кладбище ездим. А вообще-то видимся редко.
— Отчего ж?
— Далеко живем друг от друга. Ей ездить к нам трудно. Мне — некогда. То да се… Общаемся в основном по телефону. И тоже не часто. Тетя Женя все читает мне нравоучения, воспитывает. Заговаривает меня по телефону. Забывает, что мне не двенадцать лет, как ее внучке, Шурочке, а на следующий год сорок исполнится!
— Так это замечательно, что она о тебе думает! Значит, не безразлична ты ей. Она тетка у тебя замечательная! Ты ей цены не знаешь. Привыкла, что есть, и внимания не обращаешь. Прояви великодушие. Рождественская, почитай, единственная близкая душа, кто у тебя и есть-то… Звони ей, навещай… Запиши мои телефоны, — он продиктовал номера рабочего и домашнего телефонов. — Не опаздывай. Мы ждем тебя.
— Хорошо, Толечка, слушаюсь!.. Ты был на нашей улице? — неожиданно почему-то спросила Юна.
— Нет, давно не был, — ответил Анатолий Иванович. — Твой дом уже лет восемь как снесли. Наш? Наш весь выселили. Гостиницу теперь женщины в свои руки взяли, комитет свой устроили.
Кладя трубку на рычаг, Юна подумала, что прав Лаврушечка, надо сейчас же позвонить тете Жене и ежедневно звонить… Потом ее мысли перекинулись на предстоящую встречу с бывшими сослуживцами и на то, как ей одеться.
Юне захотелось выглядеть элегантно, но не крикливо. Пусть все увидят, что стало с бывшей лаборанткой в нелепом трехцветном платье-сарафане. И мужа она с собой возьмет. Пусть Иван наденет свою английскую тройку. Она ему очень идет и сидит на нем ладно. Пусть увидит, какие люди с ней работали! И что веселиться она умеет. Это с ним она про все забыла.
В размышлениях Юна и не заметила, как Иван вернулся с вечерней смены. Она это поняла лишь тогда, когда услышала, как он возится на кухне, готовя себе ужин.
«Опять на ночь ест», — только и подумалось.
Предложение Юны пойти с ней на юбилей лаборатории энтузиазма у Ивана не вызвало.
— Что я там не видел, на вашей встрече? У меня самого будет встреча.
— Но я тебя очень прошу пойти со мной. Неужели тебе один раз трудно пожертвовать своими делами ради меня? — настаивала Юна. Она начинала понемногу заводиться.
— Ты же хочешь получить водительские права? Разве нет? Вот мне и надо насчет курсов договориться.
Прошло, всего несколько дней с того времени, как они купили новый «Москвич» на деньги, скопленные свекровью. Деньги Мария Дмитриевна отправляла по тысяче, потому что боялась всяких непредвиденностей. На каждую тысячу она не забывала делать дарственную. Последняя тысяча пришла чуть ли не за день до погубившего ее приступа.
— Нет, думаю, нечего мне с вами вечер терять, — продолжал Иван. — Что, мне интересно, что ль, слушать, как вы будете друг перед другом хвалиться? Кто больше успел в жизни. Будете друг другу говорить комплименты, а про себя достигнутые успехи сравнивать начнете. Я и без этих эффектов обойдусь. Про тебя я и так все знаю.
— Что ты про меня знаешь? — ее брови недоуменно поднялись. — Что ты этим хочешь сказать?
— А то, что без меня ты ноль без палочки. Так, тьфу — и нет тебя. Толку-то с тебя ничегошеньки. Ничего не значишь в жизни. И журналистика твоя — сплошная липа. Для «развесу». Для несведущих, вроде моих, как ты их называешь, клиентов.
— Ну, ты хамишь! — взорвалась Юна. — Однако при надобности очень хорошо ты моей журналистикой спекулируешь. Это, может, единственное, что меня связывает с людьми…
— Да где ты людей нашла? — перебил ее Иван. Он схватил со стола тарелки и с ожесточением бросил их в мойку. — В твоей редакции дурацкой, где одни неудачницы собрались и завистницы? Все до одной они завистницы — вроде твоей бывшей подруги. Как ее… Валя? Завидуют, что я твой муж! Усекла? Или же ты людей нашла среди тех, кого описываешь? Может, где-то еще людей видела? Сомневаюсь. Я, например, кроме своей мамочки, что-то никого не упомню. Мамулечка умная была. Не раз она мне говорила: в люди выбиваются только истребители. Так она называла тех, кто своих конкурентов истреблял, а из них — кто выше поднимался.
