Альберт закрыл дверь, расстелил импровизированную постель из оберточной бумаги, положил на нее Еву, устроив головой у себя на коленях, и укрыл обоих чехлом от пыли. Ева глядела на него. Тусклый свет еще пробивался туда сквозь круглое, будто иллюминатор, оконце. Он видел ее глаза, спокойные и неподвижные. Они глядели на него оценивающе, рассматривали неровные и слабые черты его бледного лица, его спутанные редкие волосы. И все-таки он был ее спасителем. Более того, поскольку это была всего лишь работа, он был для нее единственным мужчиной во всем мире. Если она когда-нибудь любила, то должна любить его. Каковы бы ни были ее воспоминания, теперь в них нет больше никого. Все остальные – чудовища, кошмарные в слепоте своей. При всей его ничтожности он был единственным живым существом, которое она могла бы любить. «Что мне делать?» – думал Альберт, захваченный врасплох ответственностью, которую возложила на него поразительная игра случая, вынудившая ее полюбить его, а его – самому сделаться достойным этой любви.
Грозный рассвет отвлек его от тысячи высокодуховных вопросов и задал один очень практический.
– Тебя нельзя здесь оставлять, – сказал он. – Что же мне делать?
Альберт не был человеком действия. Дух его был слаб, надломлен и связан сотнями условностей покорного рабского труда. Он согнулся и обхватил голову руками, менее озабоченный проблемой, нежели взглядом голубых глаз Евы, ожидавшей решения.
Внезапно он встал.
– Придумал, – сказал он. – Они меня вынудили. Ничего страшного. Делай так, как я скажу. Верь мне. – Он сделал ударение на слове «мне». Потом поднял Еву и поставил ее в угол, как обычный манекен. – Не шуми. Я тебя отправлю, как сказано в инструкции.
Он вышел на окутанную тенями лестницу, в полутьму утра, совершенно не похожую на вечерние сумерки. Сам Альберт точно так же изменился. Он был уже не тенью, мечущейся из одного угла в другой, будто крыса, но уверенным и решительным молодым человеком. Он был полностью готов, если встретится с ним лицом к лицу, оглушить ночного сторожа рулоном синтетической ткани, или набросить ему на голову пояс, если их пути пересекутся в отделе женского белья, или заткнуть ему рот перчаткой в перчаточном отделе, или придушить его чулком в отделе трикотажа, или сбить с ног огурцом в овощном отделе. Он искренне надеялся, что встреча не произойдет в секции ножевых изделий, поскольку Альберт был мягчайшим и тишайшим из всех людей на земле и не выносил вида крови. По счастью, ночной сторож не ждал ограблений в шесть часов утра в июне и уже сидел в своей каморке в подвале, занимаясь приготовлением бодрящей чашки какао, чтобы избавиться от дурного влияния ночного воздуха.
Не знавший этого Альберт, решительно настроенный в случае необходимости разобраться хоть с десятком сторожей, был опьянен своим единственным смелым поступком и достигал все новых высот. Собрав для Евы полный гардероб, чуть более пестрый, чем тот, к которому она привыкла, Альберт направился прямиком в главную контору и подошел к столу с бланками спецзаказов. Найдя стопку бланков, он выбрал имя из лежавшего на столе списка покупателей: Реймонд Пинкни, эсквайр, 14 Малбер-гроув, Хэмпстед. Он вписал адрес в бланк, затем добавил: «Один манекен, спецзаказ, доставка в 9 утра…».
– Черт подери, какой нынче день? – пробормотал Альберт.
У него упало сердце: он погиб, допустил роковую оплошность, с которой начинался крах всех величайших преступников. Но нет! На стене висел календарь, вчера была пятница, потому что надо было приготовить белье в стирку, значит, сегодня суббота.
– Кто сказал, что я сумасшедший? – проговорил он.
И вписал: «Доставка в 9 утра, суббота 14 июня, срочно». Теперь штамп. Он заглянул в средний ящик стола и сразу увидел искомое. Все шло как по маслу. С легким сердцем он прикарманил немного наличных на расходы и поспешил обратно к Еве.
Она смотрела на него вопросительным взглядом.
– Не волнуйся, – сказал он. – Я вел себя как мужчина. Сейчас я тебя заверну. Конечно, после того как одену.
Альберт одел Еву. Это было нетрудно. Обернул в серую бумагу, оставив щелочку для света и воздуха. Затем сел и стал ждать, пока пробьет восемь. Все долгое время ожидания он просидел так же неподвижно, как Ева. Он не смел ни двигаться, ни думать, ни даже глубоко дышать – сидел, стянув жгутом свою храбрость, которая начала его покидать. Он вообще не слышал, как настало семь утра, не слышал звяканья ведер уборщиц, не слышал гула пылесосов. Лишь по последнему отголоску бронзового боя он понял, что часы пробили восемь.
Он подхватил Еву и побежал по черной лестнице к грузовому лифту, который с грохотом привез его во двор, откуда, не мешкая, вышел на улицу, сказав равнодушному сторожу:
– Спецзаказ. Надо поймать такси.
Выйдя на улицу, Альберт огляделся по сторонам. «Господи, что же я наделал?» – подумал он. Прохожие глазели на него – в любую секунду они догадаются и бросятся на него. Он забыл про такси, все его мысли, вся воля сосредоточились на том, чтобы не перейти на бег.
