Он с жадностью в несколько глотков осушил свой бокал и стал громко шутить над силою пророческих предсказаний графа Сен-Жермена, но его весёлость была деланной, он вскоре встал из-за стола, и всё общество разошлось.
Граф Сен-Жермен вернулся в свой экипаж, и в последнем всю ночь напролёт горел яркий свет, лучи которого, проникая из-за зелёных занавесок, приводили в ужас часового, заставляя его каждый раз, как он проходил мимо таинственной кареты, творить крестное знамение и шептать заклинания против нечистой силы.
Пассек вскочил на лошадь, чтобы ехать домой, и, устремив свой взор на ясное звёздное небо, шептал про себя молитву:
— Боже великий, сущий на Небесах! Ты, пробуждающий и охраняющий любовь, не разрушай во мне веры в неё обманчивым и неверным волшебным искусством!
Свежий ночной воздух и быстрая езда успокоили его напряжённые нервы; вскоре он уже смеялся над своим страхом, сжимавшим его сердце; конечно, это была собственная его фантазия придать образу, вызванному в чаше непостижимым искусством графа Сен-Жермена, черты лица Марии; ведь не может быть, чтобы она забыла его и с его любовью играла недостойную игру.
Граф Понятовский поселился в домике лесничего у Ораниенбаума. Старый Викман с дочерью и Бернгард Вюрц ничем не нарушали молчания, которое им приказал сохранять великий князь по отношению их нового жильца. Граф носил форму лесничего великого князя, и работники и служанки лесничего домика и не подозревали, что красивый молодой человек, всегда весёлый и приветливый, мог быть кем-то другим, а не новым помощником старого лесничего. Никто не догадывался о той хитрости, с помощью которой обошли приказание императрицы, тем более что слуга Понятовского уехал в наглухо закрытой дорожной карете. Великий князь распорядился послать ему подставы до самой польской границы и повсюду громко выражал сожаление о потере прекрасного товарища, так что граф Иван Иванович Шувалов был убеждён, что молодой поляк уже выехал за границу государства.
Императрица вскоре забыла обо всех этих обстоятельствах, так как с нетерпением ожидала прибытия графа Сен-Жермена, который должен был привезти ей новый запас своего драгоценного эликсира. Флакон шевалье Дугласа приближался уже к концу, и Елизавета Петровна с ужасом думала о том, что, как только выйдет драгоценное средство, она снова подпадёт под страшное влияние разрушения и старости. Шевалье д'Эон сообщил ей, что незадолго до своего отъезда в армию он уговорил графа посетить Петербург и что тот через несколько дней должен приехать туда.
Императрица приказала приготовить ему помещение в Зимнем дворце и со дня на день ожидала его приезда с боязливым беспокойством, возрастающим тем больше, чем меньше становился запас животворящей эссенции.
Ожидание таинственного чародея так сильно захватило Елизавету Петровну, что она совсем забыла и Апраксина, и своё желание победы над прусским королём. Она получила донесение, что армия раскинулась у Мемеля, чтобы вторгнуться в Пруссию и занять Кёнигсберг, древнюю столицу и вторую резиденцию её ненавистного врага; этим первым успехом Пассека она была вполне удовлетворена и ещё больше думала о том, как бы победить болезнь и старость, чем прусского короля. Реже, чем когда-либо, задавались теперь празднества в Петергофе; иногда императрица по нескольку дней не выходила из своих покоев, и тогда только Иван Иванович Шувалов и шевалье Дуглас имели к ней доступ, а она писала длинные письма шевалье д'Эону, которые она доверяла только особым курьерам и содержание которых оставалось тайной для всех. Иногда она рассылала приглашения на блестящие придворные празднества, продолжавшиеся тогда несколько дней подряд, точно своё внутреннее беспокойство она хотела заглушить наружным весельем и блеском.
Жизнь в Ораниенбауме внешне, по-видимому, шла так же однообразно, как и прежде; только лесной домик старого Викмана, казалось, имел особую притягательную силу над обоими державными хозяевами, так как Екатерина Алексеевна ежедневно приезжала туда верхом или в шарабане, в сопровождении грума, и уход за дичью в зверинце, казалось, так же занимал се, как и прекрасную Марию Викман. Великая княгиня делала свои выезды большею частью по утрам и заезжала иногда в лесной домик, но редко находила там графа Понятовского, так как он чаще всего рано поутру, вскинув ружьё на плечо, отправлялся в лес, чтобы приготовить небольшую охоту, куда великий князь почти ежедневно выезжал после обеда. Пётр Фёдорович рассказывал своим придворным, какое для него удовольствие составляло охотиться в округе старого Викмана.
— Охота там превосходна, — говорил он, — дичь так хороша, что я хочу сохранить для себя удовольствие охотиться там; вы ничего не понимаете в охоте и только испортите мне всё дело и приведёте в беспорядок весь округ.
