Дежурный камергер, находившийся в передней, давал каждому спрашивающему успокоительные ответы, что государыня провела ночь отлично, что её болезнь, которая есть не что иное, как утомление из-за сильного возбуждения, вызванного вестью о победе и напряжённостью придворных церемоний, уже улучшается и что она покажется через несколько дней при дворе. Слова камергера о хорошем самочувствии государыни подтвердил и граф Иван Иванович Шувалов, показавшийся на несколько минут улыбающимся в передней; но многие из присутствовавших, видевшие искажённые черты государыни после постигшего её припадка, не могли очень доверять такому лёгкому заболеванию и столь быстрому выздоровлению. Кроме того, иные из высших сановников, чин которых давал им право на ближайший доступ к государыне, возымели теперь намерение получить более подробные сведения от камер-фрейлин императрицы; они сделали попытку приблизиться к покоям государыни, но во внешних проходах к последним нашли повсюду двойные посты часовых, угрожавших им штыком и объявлявших голосом, не допускавшим сомнений, что они будут стрелять, если посетители не уйдут прочь. Строгость таких мер не соответствовала лёгкости заболевания государыни, и придворные, подвергшиеся штыковой угрозе, распространяли в толпе собравшихся сомнения в том, что болезнь её величества безопасна; иные даже перешёптывались на ухо о том, что государыни, пожалуй, уже вовсе нет в живых. Но чем дальше распространялись эти подозрения, тем живее каждый вспоминал о том, что в Ораниенбауме обитает будущий император, а также и о том, что если болезнь императрицы примет роковой оборот, то от мановения его руки будут зависеть жизнь и свобода каждого, что в его власти окажутся все чины, почести и богатства.
Через несколько времени некоторые из экипажей, выезжая из царскосельских ворот, стали сворачивать на ораниенбаумскую дорогу вместо петербургской. Таких экипажей становилось всё больше и больше, и скоро на ораниенбаумской дороге началась настоящая гонка на скорость — кто раньше поспеет примчаться к восходящему солнцу? Таким образом и произошло, что Пётр Фёдорович нашёл двор ораниенбаумского дворца заполненным экипажами, а приёмный зал — гостями, причём к крыльцу подлетали всё новые и новые экипажи.
Гордая радость засверкала в его глазах. Одно мгновение он был полон радостной мечты, что корона России уже упала с головы Елизаветы Петровны и предназначается для него, но тут же вспомнил слова Бестужева, вспомнил о времени, которое понадобится Апраксину, чтобы привести армию в Петербург, — ив этот момент в России, вероятно, не было ни одного человека, который просил бы Небо так горячо, как великий князь, о сохранении жизни государыни.
Он проехал во дворец боковой аллеей и прошёл никем не замеченный в свои апартаменты задним ходом.
Между тем Пассек, согласно полученному им поздно вечером накануне посланию великой княгини, прибыл в Ораниенбаум рано утром. Он не мог объяснить себе это приглашение великой княгини, которая относилась к нему холодно и с двором которой он не имел никаких отношений, кроме как в дни своего дежурства во дворце. При том равнодушии, которое он испытывал ко всему, что не имело отношения к его так тяжко, по его мнению, обманутой любви, он и не подумал о том, о чём могла бы желать поговорить с ним великая княгиня. Ему было лишь больно то, что её приказание заставляло его ехать в Ораниенбаум как раз теперь. Хотя он и рекомендовал офицеру, которому передал приказ о выселении старого Викмана, быстроту исполнения приказа, тем не менее вчера вечером легко могли случиться какие-либо препятствия; таким образом он, Пассек, легко мог встретить на дороге в Ораниенбаум или в парке изгнанных жителей домика лесничего.
Хотя его и переполняли гнев на измену любимой им девушки и жажда мести за эту измену, хотя он и опрокинул безрассудно все препятствия, мешавшие выполнению его мести, — тем не менее он боялся, сам себе не отдавая в этом отчёта, встречи с Марией. Он боялся встретиться снова с тем взглядом, которым она смотрела на него в последний раз и который глубоко запал в его душу. Как ни мало он был настроен к тому, чтобы обращать внимание на всё, что теперь окружало его, он не мог не заметить с большим удивлением необычайного числа экипажей на дороге, неоднократно заставлявших его сворачивать лошадь в поле.
Презрительно смотря на эти блестящие экипажи, из которых там и сям приветствовали дружескими кивками молодого, осыпанного такими милостями государыни офицера, между тем как в других от него предусмотрительно отводили глаза, так как не было ещё известно, не грозит ли какая-либо беда любимцу умирающей императрицы, Пассек вполголоса произнёс:
