— Вы видели Марию Викман в объятиях графа Понятовского; это — правда. Но граф сам даёт вам честное слово, что до того он не говорил этой девушке ни слова о любви, что он ни разу не прикасался к её руке и никогда не думал о ней хотя бы с малейшим душевным трепетом, так как его сердце, — голос великой княгини слегка дрогнул при этих словах, несмотря на всё её самообладание, — принадлежит другой даме, занимающей такое высокое положение, что об этом не должен знать никто.
Пассек пожал плечами.
— Можно любить даму и увиваться за девушкой... для препровождения времени, — произнёс он. — Граф Понятовский, видно, научился делить своё сердце надвое при дворе короля Августа.
Екатерина Алексеевна топнула ногой, близко подошла к майору и, вперив в него пламенеющий взор, воскликнула:
— Если вы не верите слову графа, то, может быть, я должна дать вам своё слово, слово великой княгини, будущей императрицы, в том, что Мария невинна? Может быть, я должна сказать вам, что докажу вам её невинность? Поверите ли вы мне, если я дам вам слово, что та — другая — дама находилась вчера в гроте, что она погибла бы, если бы великий князь увидел её там, что Мария пришла лишь для того, чтобы предостеречь её и указать ей путь к бегству, что граф Понятовский привлёк её в свои объятия с целью спасти эту даму и отклонить от неё всякое подозрение?
Глаза Пассека неестественно раскрылись, он задрожал и покачнулся, точно поддавшись обмороку; затем страшным, грозным голосом воскликнул:
— О, это невозможно, это кощунственно! Разве можно жертвовать человеческим сердцем ради спасения репутации важной дамы?
— И очень даже, — серьёзно и гордо возразила Екатерина Алексеевна, — если от этой репутации зависит судьба народов и государств. Кроме того, — мягко прибавила она, протягивая молодому человеку руку, — граф Понятовский, наверное, не думал в тот момент о размерах жертвы, приносимой им ради спасения той дамы, которую он готов был спасти ценой чего угодно. Он наверное думал, что может без вреда кому бы то ни было устроить такую вещь с девушкой, так кстати явившейся ему на помощь. Он, конечно, и не подозревал того, что вы будете сопровождать великого князя, а тем более того, в каких отношениях вы находитесь с дочерью лесничего.
— Это — правда, это — правда, — воскликнул Пассек, ударяя себя по лбу. — Какое несчастное сцепление обстоятельств! Бедная, бедная Мария! Как жестоко обидел я её!.. Ведь она могла ожидать от меня защиты! О, Боже мой, зачем не выслушал я её, зачем я ушёл оттуда?
Он опустился на стул, совершенно уничтоженный, забыв о том, что находится в присутствии великой княгини, и со стоном опустил голову на руки.
— Плачем и жалобами, — произнесла Екатерина Алексеевна, — не вернёшь содеянной несправедливости.
— Боже мой! — прошептал Пассек, вставая и подходя колеблющимся шагом к великой княгине. — Ваше императорское высочество, ведь здесь ничем не поможешь! Вы не знаете того, что произошло; вы не знаете, что под давлением сумасшедшего гнева я сообщил государыне императрице, что этот Викман — вовсе не лесничий, а лютеранский пастор; эти сведения я добыл раньше.
— Лютеранский пастор? — в ужасе воскликнула Екатерина Алексеевна. — Боже мой, какая неосторожность! Да, да, он должен уехать как можно скорее, без проволочек!
— Да, да, — продолжал глухим голосом Пассек, — я сказал это государыне императрице и одному из лучших офицеров моего полка передал её приказ немедленно же выселить обитателей охотничьего домика и проводить их до границ Голштинии. Этот приказ будет выполнен, они уедут, будут с позором изгнаны... О, моя бедная Мария! Зачем не раскрылась земля, чтобы поглотить меня в своих недрах?
— Благодарите Небо, великого князя и меня, бывших орудием в Его руках, за то, что этот приговор не приведён в исполнение. Тот офицер не отважился увезти во время болезни императрицы по приказу, подписанному лишь графом Разумовским, людей, находящихся под покровительством великого князя. Они находятся ещё в охотничьем домике, но уедут сегодня; великий князь отошлёт их на родину свободными людьми. Ещё есть время исправить то, что вы испортили в пылу дикого огорчения. Сегодня вечером отплывает судно, увозящее Марию. Вы можете ещё попросить прощения у Марии; правда, старик ради собственной безопасности должен ехать, но гнев государыни не распространится на его дочь; вестнику победы под Норкиттеном она не откажет в просьбе, с которой он обратится к ней ради собственного счастья.
— Боже мой, Боже! — воскликнул майор, точно ослеплённый, держа руку пред глазами. — Разве возможно такое счастье?
— Идите и завоюйте себе счастье, — произнесла Екатерина Алексеевна, — и, если это вам удастся, не забывайте никогда о том, что сделала великая княгиня ради того, чтобы доказать вам невинность любимой вами девушки. Не забывайте никогда, какую тайну она доверила вам, как дворянину с душой рыцаря.
