— Мне нельзя, — ответил Сен-Жермен, с равнодушным любопытством нагибаясь над миской и потягивая крепкий аромат супа. — Та тайна, которую я применяю, чтобы быть в состоянии переносить лишение пищи, во время пользования её силою не допускает никакой посторонней материи в теле; я подверг бы себя опасным случайностям, подобным той, которая произошла с государыней императрицей, если бы в этот момент съел что-нибудь, — прибавил он, как бы забывшись.
— Так вы ещё владеете этим тайным средством? — быстро спросил офицер. — Несмотря на то что сняли с себя платье, в котором оно могло бы скрыться?
— Я ведь говорил не о каком-либо материальном средстве, а о тайне, — возразил Сен-Жермен. — Ведь для тех, кому известны сокровенные силы природы, существуют и средство, и путь вдыхать из воздуха живительный и подкрепляющий кислород и отталкивать все остальные составные части.
— И в этом-то и заключается ваша тайна? — сгорая любопытством, спросил офицер.
— Я не говорил этого, — возразил граф, — я лишь заметил, что могут существовать тайны, которых не носят в кармане в материальной форме; кроме того, существуют материальные средства, которые могут сохранять своё действие на целые месяцы, так что нет необходимости постоянно носить их с собою.
Офицер счёл неосторожными дальнейшие расспросы и налил себе стакан бордо, причём особенно расхваливал его марку и предложил графу испробовать его. Сен-Жермен проделал с вином то же, что и с супом, но не дал соблазнить себя великолепным вином.
Офицер придвигал к себе судок за судком, не переставая расхваливать графу их содержимое и всё с тем же сильнейшим аппетитом опустошая их, причём не забывал запивать эти кушанья, делавшие величайшую честь кухне коменданта, стаканами ароматного вина. Наконец, он наполнил бокал шампанским.
— Вот дивное вино общительности, — воскликнул он, — вот вино, открывающее сердца и пролагающее путь дружбе и доверию... Как жаль, что вы отталкиваете всё это от себя! Я должен сознаться вам, что чувствую к вам величайшую симпатию, что ваша судьба внушает мне глубочайшее сострадание и что я, как бы ни была печальна причина нашей встречи, тем не менее осмелился бы просить вашей дружбы, если бы мог надеяться на то, что подобная просьба могла бы быть исполнена.
— Ну, — улыбаясь, произнёс Сен-Жермен, — для этого вина, которое почти не что иное, как ароматная пена, как чистый дух без тяжёлой, мутной материи, я хочу сделать исключение... Налейте мне в этот бокал несколько капель этой искромётной пены и позвольте чокнуться с вами в знак моей благодарности за вашу дружбу, которую вы мне предлагаете и которую я от всего сердца принимаю, — прибавил он с лёгкой иронией в голосе, быстро заставив её, однако, исчезнуть в звуках самого сердечного тона. — Чем несчастнее и более одиноки мы, тем выше ценится сочувствие дружеского сердца... Весь выигрыш при этом, конечно, на моей стороне; вы приносите мне утешение, если уже невозможно доставить помощь, — с пытливым взглядом продолжал он. — Но что может значить для вас дружба узника, который, может быть, покинет темницу только тогда, когда переступит край гроба?!
Офицер наполнил ему первый бокал. Оба собеседника чокнулись. Граф прикоснулся губами к краю своего бокала и прихлебнул едва несколько капель лёгкой пены.
— Какой же вы бедный узник, если владеете дивными тайнами природы? — воскликнул офицер, совсем осчастливленный результатом, которого, по его мнению, он достиг. — О, граф, ваша дружба, пожалуй, более ценна, чем расположение самой императрицы, так как тот, кто в состоянии таинственным образом снабжать своё тело подкрепляющими живительными силами природы, способен и на большее.
— Нет, чтобы быть способным на большее, — сказал Сен-Жермен, — мне необходима свобода; здесь, в темнице, мне недостаёт связи со всем тем, что может обратить к моим услугам силы природы; даже и воздух проникает сюда только загрязнённым и спёртым... О, Господи Боже, свобода! — воскликнул он. — Кто мог бы дать мне свободу, тот в самом деле получил бы в качестве драгоценного дара мою дружбу; все те тайны, которыми я повелеваю, я делил бы с ним, все сокровища, которые я могу вызвать из недр земли, принадлежали бы ему так же, как мне.
Он уронил голову на руки.
Офицер осушил ещё несколько бокалов шампанского; его щёки раскраснелись, глаза искрились, зорким взором следил он за графом.
— Видите ли, — наконец сказал он, — я уже говорил вам, что меня влечёт к вам удивительная симпатия; пожалуй, и это может быть одною из ваших тайн — привлекать к себе сердца людей, как магнит — железо. Я просил у вас дружбы; может быть, есть средство доказать вам, что я достоин её; может быть, возможно было бы дерзнуть на попытку возвратить вам вашу свободу.
