В Калифорнии нам также удалось, на сей раз за деньги, показаться и дать послушать себя изысканному клубу «Утром в пятницу», в Пасадене нам уплатили гонорар в пятьдесят долларов, к чему, однако, добавилась еще одна неожиданная сумма. Ибо, выступая в Пасадене, мы имели случай познакомиться с той доброй и рассеянной старой дамой, которой мы — больше из потребности поделиться, чем из презренной расчетливости, — рассказали о своем плане путешествия и денежных проблемах. Старушка кивнула — я еще вижу ее перед собой: у нее большое, серое, очень-очень доброе лицо с обвислыми щеками — и пригласила нас на музыкальный вечер в своем доме. Мы пошли туда без особого энтузиазма, как можно представить. В перерыве между Бахом и Брамсом мы хотели незаметно удалиться, удрученные столь святотатственным дилетантством и, между прочим, также мыслями о своей бедности, но были замечены хозяйкой дома. Она поманила нас к себе, приветливо-рассеянно улыбаясь при этом. «У меня тут кое-что есть для вас, ребятки», — мягко сказала она и протянула нам загадочно выглядевший документ, опрятно завернутый и украшенный шелковой розовой ленточкой. Это была ценная бумага, стоившая тысячу долларов, которую мы вскоре продали. На вырученное мы приобрели два билета от Сан-Франциско до Кобе в Японии.
Фриско — своеобразнейший, красивейший город Америки наряду с Нью-Йорком. Никакое другое место в Соединенных Штатах не могло быть более подходящим, чтобы наполнить сердце уезжающего желанием возвратиться. Золотые ворота, которые маняще открываются на Восток, — это также сияющие врата в Западное полушарие, в Новый Свет. Своей двойной перспективой и двукратным обещанием порт Сан-Франциско, кажется, одновременно отсылает и удерживает странника.
Дни в Тихом океане были долгими, вялыми и полными мечтаний. Мы глядели на волны и летающих рыб и на меняющиеся оттенки огромного неба. У нас было много времени поразмыслить и повспоминать. Мы думали об Америке и о Европе и, вероятно, также о себе самих. Что он значил для нас — этот первый контакт с Соединенными Штатами?
Он означал для нас нечто чуждое, великое, подавляющее. Нью-Йорк был большим, чужим и подавляющим. Калифорнийское побережье, Большой каньон Аризоны, бесконечные просторы Среднего Запада, ненасытная динамика Лос-Анджелеса, молодежь в университетах, молодежь на дорогах страны, молодежь на шумных стадионах, вдохновенный порыв «Голубой рапсодии», ритм негритянских танцев, Гарлем, «Бурлески», да даже сцены ужаса на бойнях Чикаго, нищета в Slums [83], массовая истерия в храме одиозной жрицы мисс Эме Мак-Ферзон — это было все великим и диким и по-новому волнующим. Но это был не наш мир. Это был бесконечно богатый, великолепно динамичный мир, но это было не наше. Мы были восхищены, напуганы, воодушевлены Америкой. Но мы оставались европейцами.
Путешествие наше длилось еще несколько месяцев, но от этих последних месяцев немногое осталось в моей памяти. Мы задерживались всюду гораздо дольше, чем намеревались первоначально. Отчасти потому, что повсюду находили интересное, но прежде всего потому, что не было денег для отъезда. Снова и снова случалось так, что нам приходилось интенсивно «собираться», чтобы поразмыслить, кому бы на этот раз отправить депешу, ибо
Сначала мы оставались привязанными — за отсутствием cash [84] для дополнительных расходов на судне — в течение нескольких недель в райски цветущем Гонолулу (мы жили там в одном очень живописном бунгало на море, за пределами вполне американизированного города); затем повторилась та же самая ситуация — давно знакомая и все же опять и опять расстраивающая нервы — в японской столице. Отель «Империал» в Токио, где мы не совсем добровольно провели месяцы, — один из самых помпезных и смешных люкс-караван-сараев мира; цены, которые нам приходилось там платить, были столь же абсурдны, как мавританский фасад роскошного строения, в котором один из наших друзей-шутников находил «решительное влияние „Аиды“».
Токио — самая жесткая и безобразная столица мира. Природа пытается снова и снова разрушить этот мощный и неприветливый город (во время нашего пребывания тоже было довольно сильное и впечатляющее землетрясение); но из всех испытаний огнем он выходит скорее окрепшим, чем ослабленным или очищенным. После каждого наказания Токио снова быстро восстанавливается, как одно из тех мифических чудовищ, чьи отвратительные когти и щупальца отрастают быстрее, чем их можно отсечь.