Что меня в империалистическом Токио, как и в фашистском Риме, отталкивало и оскорбляло, так это воинственный балаган, вызывающий жест национализма, надменного, жаждущего власти. Подобный крепости дворец бога-императора — впрочем, великолепная архитектурная конструкция — производил на меня впечатление массивного символа коварно-ненасытной агрессивности. Единственными проявлениями японского гения, которые мне нравились и покоряли, были садовое искусство и театр. Сады Токио — шедевры, а театральная улица грандиозно пестра и оживленна, так что стоило только ради этого одного неповторимого впечатления посетить город. Вот мы и проводили большинство наших вечеров в театрах — как в популярных, где со строжайшим церемониалом инсценировалась классическая драма, так и в маленьких авангардистских театрах, которые с замечательным умением отваживаются на европейские стилевые эксперименты. Одна из таких прогрессивно-прозападно настроенных трупп играла тогда как раз нашу любимую пьесу — «Пробуждение весны» Ведекинда. Было до слез мило видеть знакомые сцены в такой экзотической инсценировке, и нас растрогала беседа после представления с японскими актерами, которые прилагали столько таланта и старания, чтобы имитировать жесты и язык нашей собственной юности.
Мы посетили Никко, священный город храмов, и осмотрели Киото, древнюю императорскую резиденцию, где остановились в отеле. Там никто не понимал ни слова ни на одном европейском языке, а еда состояла из чая, сырой рыбы с острым коричневым соусом и риса в разнообразном приготовлении. Кстати, есть приходилось лежа или на корточках, так как стульев в наличии не было, равно как и ножей, вилок и кроватей. То была идиллия соломенных циновок в стиле Лафкадио Херна{177}, прелестно оживляемая хихикающей стайкой усердных и проворных гейш, которые не могли вдоволь назабавляться и наудивляться нашим дурным манерам и нашей неловкости. Зато мы действительно были в Японии; в лишенном стиля европейски-американизированном Токио мы видели лишь его безобразно-претенциозный фасад.
Мы решили свое путешествие домой проделать через Корею и Россию, так как Пекин после поражения Северной армии был практически отрезан. В отеле «Империал» журналисты и дипломаты рассказывали нам всякие ужасы о положении в Среднем Китае. Немецкий посол в Токио Зольф — жизнерадостный господин, с которым мы состояли прямо-таки в сердечных отношениях, — тоже настоятельно предостерегал нас от опасной поездки в китайскую столицу. Таким образом, нам пришлось отказаться от Пекина, который охотно посмотрели бы, и довольствовались Мукденом.
В действительности же древняя маньчжурская столица настолько впечатляюща, что заставляет забыть о том, что не смог посмотреть в Китае — особенно если его не знаешь. Китайский Мукден — отделенный от международных районов исполинской стеной — все-таки дает путешествующему предвкушение необыкновенного величия Пекина. Монументальная скромность императорского дворца и знаменитых гробниц Пе-Лин, расположенных за пределами города, и архитектура Мукдена таковы, что заставляют даже прибывшего сюда проездом понять, отчего Китай настолько сильнее и таинственнее своего вызывающе предприимчивого маленького соседа Японии.
Чунг-Чанг — наполовину китайский, наполовину русский; Харбин — на две трети русский, на треть космополитический коктейль; Красноярск — русский, Омск, Иркутск — русский, русский, русский… Сибирь была бесконечной и немыслимо жаркой. Солнце жгло, и водка жгла, но нам недоставало денег, чтобы купить столько водки, сколько мы бы охотно выпили. Поездка от Харбина до Москвы казалась нам в двадцать раз длиннее, чем от Манхэттена до Лос-Анджелеса. Курица в Омске стоила больше, чем роскошный обед на голливудском бульваре. Деньги у нас кончились посреди Сибири. «Мы умрем от голода!» — пророчествовал я мрачно. А Эрика, не менее удрученная: «Голод был бы не самое худшее. Но жажда!» Между тем наш ангел-хранитель и на этот раз опять проявил себя очень прилежным и изобретательным. Незнакомый попутчик, к которому мы обратились с отчаянным письмецом («Дорогой незнакомец!.. приобрели слишком много азиатских произведений искусства… загадочным образом оставлены на произвол обычно столь надежным банком… не будете ли Вы, ради Бога, так любезны выручить нас несколькими рублями… в Москве возвратим…»), оказался немецкими писателем Бернградом Келлерманом{178}, сочинителем «Туннеля», автором С. Фишера, старым знакомым Волшебника. Пришел конец всей нашей нужде!
Последним большим впечатлением путешествия была Красная площадь — почти пугающе великолепная в своей просторной простоте, с богатырскими кремлевскими стенами, цветными куполами собора Василия Блаженного и кубической конструкцией мавзолея, где мумия Ленина, хрупкий, нежный и все же могучий кумир, принимает преклонение нации.
…«Ну вот вы и здесь, дети!»
Это было родное звучание голоса Милейн. «Боже милостивый! — смеялась она. — Боюсь, вы выглядите