Русское командование прилагало немало усилий для повышения качества кавалерии. Однако достижения здесь в сравнении с другими областями военного строительства были много скромнее. Причина кроется даже не в недостатке средств. Кавалерия — тот род войск, где на создание полноценных формирований требуется куда больше времени, чем было его у Петра. Сложности подстерегали повсеместно: с обучением рядового состава; с малознающими офицерскими кадрами; с конным составом — конные полки остро нуждались в рослых и выносливых лошадях, пригодных к обучению и службе. Шведы превосходили русских кавалеристов по вооружению, выучке, тактике боя. Подвластное им искусство фехтования на всех аллюрах с большим трудом давалось русским драгунам. Куда увереннее они чувствовали себя в пешем бою. И это не случайно, ведь ставка была сделана на формирование драгун, кавалерии, в строгом смысле слова, «неполноценной», пехотинцев на лошадях. Отсюда и стремление встречать неприятеля не в седле, а стоя на земле, выстроившись плутонгами. Преодолевать эту тягу к спешиванию конным генералам приходилось суровыми мерами.
К 1708 году драгунские полки вместо шумной, но малоэффективной стрельбы из пистолетов и драгунских карабинов стали все чаще прибегать к конной атаке «в линию», завершавшейся кровавой рубкой. Первый крупный успех пришел в 1706 году под Калишем, когда, атакуя скорым аллюром, драгуны опрокинули неприятеля. И все же с выучкой и умением шведских всадников приходилось считаться.
Русская армия образца 1708–1709 годов мало походила на то воинство, которое встретило шведов осенью 1700 года под стенами Нарвы. В этом имели возможность убедиться Петр и его генералы. Об этом стали догадываться сами шведы. Однако все дело заключалось в мере. Насколько она стала другой? Способной уже побеждать? Драться на равных? Противостоять самому Карлу XII, объявленному при жизни военным гением, вторым Александром? На все эти мучительные вопросы однозначный ответ можно было получить, только сражаясь и побеждая противника. Естественно, в 1707–1708 годах такой, до донышка обретенной уверенности не было и быть не могло.
Зато всеобщим было мнение, что в решающем столкновении с главной армией русским ни за что не устоять. Исход предрешен, поражение неизбежно. Не случайно министр Людовика XIV Ж.-Б. де Торси, которому посулили за посредничество со Швецией помощь русского корпуса, пренебрежительно отказался от подобной услуги: ну и что, что царь Петр довел свою армию до 80 тысяч человек! Это 80 тысяч трусов, которых обратят в бегство 8 тысяч шведов!
Нужна была Полтава, чтобы раз и навсегда отучить говорить подобное.
Сталкивались не только две армии — противостояли и соперничали правители двух враждующих стран. Соперничество Петра I и Карла XII началось не с Полтавы и Полтавой не закончилось. Но одно бесспорно: в этом противостоянии Полтава — точка наивысшая. Многолетний спор правителей получил здесь разрешение, причем не просто как победа одного и поражение другого. В конце концов, подобное уже случалось. Существеннее другое: пораженный Петр сумел после Нарвы подняться. Карлу это не удалось. Дальнейшая его жизнь — скольжение по наклонной, постепенная утрата былого могущества. Карл XII уступил Петру I как государственному деятелю и, возможно, просто как человеку.
Однако итог противостояния вовсе не повод для иронии над шведским монархом. Эта была выдающаяся личность не по своему положению, а по дарованию и личным качествам. Карл XII обладал мужеством инициативы, отвагой принятия решений. Оба — и Петр I, и Карл XII — по рождению были обречены на первенство, но это совсем не значит, что они обязательно должны были иметь его. Сколько до них, при них и после них монархов, восседавших на престоле, с напыщенной важностью выцеживали значительные слова, вложенные в них фаворитами и первыми министрами. Они были самодостаточны, самодержавны, властны по сану и характеру. Причем эта самодостаточность принимала яркие формы во многом из-за соперничества друг с другом, заставлявшие Петра и Карла совершать поступки, едва ли возможные при других обстоятельствах. Так что все попытки осмеять «проигравшего» Карла XII, преподнести все его неоднозначные и неординарные действия лишь как проявление ограниченности, без попытки понять мотивы, им двигавшие, есть не что иное, как невольное принижение не только шведского монарха, но и его вечного оппонента Петра. Мол, с таким стыдно не управиться. Между тем вопрос следует ставить в иной плоскости: как с таким смог управиться?
