Незамысловатость королевских манер шла от солдатского бивака — любимого места пребывания. Эта казарменная простота импонировала армии. То огромное, почти завораживающее влияние Карла XII на солдат складывалось не только из побед и доблести «северного льва», но и из подобных, греющих армейскую душу грубоватых жестов. То был всеми принятый и понятный знак — я свой, во всем свой. К этому надо добавить щедрость Карла, не скупившегося вознаграждать своих солдат и офицеров. Ни одно победоносное сражение не оставалось неоцененным. Монеты разного достоинства и чеканки сыпались в карманы подчиненных строго в соответствии с чином и проявленной доблестью. И это — помимо жалованья и военной добычи, имевшей свойство прилипать к войскам победоносным, каким долгое время оставались скандинавы (открытое мародерство королем не поощрялось). Ну, как после этого не боготворить такого щедрого и доброго вождя, пребывавшего в постоянной заботе о своих товарищах по оружию? Не случайно, рассеивая в очередной раз даже не планы, а робкие мечты близких женитьбой остепенить неугомонного короля, Карл писал: «…Я должен признаться, что женат на своей армии, на добро и на лихо, на жизнь и на смерть». Несомненно, брак был заключен по любви. Вот только любовь оказалась больно кровавой и, как оказалось, несчастной для «супругов»…
Палитра петровских манер была, кажется, несколько разнообразнее. Ее диапазон — от любезности до невероятной жестокости, давшей повод Л. H. Толстому назвать царя «осатанелым зверем». Между тем Петр — лишь порождение своей эпохи, замешанной на жестокости и грубости. Он, по словам А. С. Пушкина, «совершенно сын своего века в исполнении, в мелочах и в правах». Понятно, что этот аргумент не может быть основанием для оправдательного вердикта. Но здесь по крайней мере присутствует попытка понять, отчего в деяниях монарха-реформатора было так много жестокости, осознаваемой Петром как неотъемлемая часть царственного долга.
В отличие от Петра Карлу не пришлось совершать жестокие поступки, сравнимые с массовыми казнями стрельцов. Шведские историки даже отмечали его решение запретить применять во время судебного следствия пытки — король отказывался верить в достоверность показаний, выбитых силой. Факт примечательный, свидетельствующий о различном состоянии шведского и российского общества. Однако чувство гуманизма в соединении с протестантским максимализмом носило у Карла избранный характер. Оно не мешало ему чинить расправы над русскими пленными — их убивали и калечили, как убивали польских, белорусских, великорусских и украинских крестьян, поднявших руку на захватчиков. Иногда и этой вины не надо было. Могли мучить и казнить для острастки, чтоб другим неповадно было.
Здесь нельзя не вспомнить о казни в октябре 1707 года знаменитого Паткуля, некогда бывшего шведского подданного, одного из инициаторов Северного союза, принятого впоследствии на русскую дипломатическую службу. Паткуля выдал Карлу XII Август. Тот же, съедаемый жаждой мести и желанием уязвить и унизить царя — Паткуль на тот момент был царским послом, — устроил «ругательную [т. е. позорную. —
Упомянутые факты приведены не для сравнения «жесткосердечия» Петра и Карла XII. Оба хороши! И даже ссылка на нравы эпохи и менталитет народов не может служить им оправданием. Христианское милосердие было вовсе не абстрактной категорией и, если царем и королем прямо не отрицалось, чаще всего отдавалось на заклание понятию долга..
Оценивая поведение двух государей, современники были снисходительнее скорее к Петру, чем к Карлу. От русского монарха иного и не ждали. Грубость, жестокость и бесцеремонность Петра для них — экзотика, которая должна была непременно сопутствовать поведению повелителя «варваров-московитов». С Карлом сложнее. Карл — государь европейской державы. А пренебрежение манерами непростительно даже для короля. Между тем мотивации поведения Петра и Карла, как уже отмечалось, были во многом схожи. Карл отбросил, Петр не перенял то, что им мешало.
