В XVII веке шведский трон занимали просвещенные монархи, большинство из которых были выдающимися военными строителями и полководцами. В этом смысле Карл XII, унаследовавший первоклассную армию, был обречен стать полководцем. Петр I был лишен всего этого. Его отец живо интересовался военными делами, участвовал в трех военных походах начала русско-польской и русско-шведской войн, однако к полководцам и военным деятелям не может быть причислен. Еще дальше был от этих занятий хворый царь Федор Алексеевич. Став после майских событий 1682 года «младшим царем», Петр, по мысли придворных, должен был взять на себя ратные дела, тогда как «старший царь», Иван Алексеевич сосредотачивался на внутреннем управлении. Из этих мечтаний царедворцев ничего не вышло. Петр занялся всем, в том числе и военными делами, получая здесь первые навыки не только в играх с «потешными», но и в общении с такими видными специалистами, как генерал Петр Иванович — Патрик Гордон. Конечно, «стартовые» возможности были неравными, военные знания царя уступали знаниям его оппонента. Но Петр прибавил к ним то, чего никогда не удавалось достичь «северному герою» — широту взгляда, умение соединить военное и политическое — и все вместе подчинить главному, определяющему. И здесь вновь приходится возвращаться к тому, о чем уже шла речь выше: в чем-то похожие своей непохожестью на остальных европейских правителей, Карл и Петр сильно расходились в мотивах, ими движимых.
Король любил рисковать. Без риска и опасности для него все было пресно. О последствиях он не задумывался. Риск кипятил кровь и давал ощущение полноты жизни. Какую бы страницу биографии Карла XII мы ни взяли, какой бы большой или малый эпизод ни подвергли пристальному разбору, везде видны безумная храбрость короля-героя, его ненасытное желание проверить себя на прочность. Однако это стремление — стремление эгоцентриста. Он не думал о стране. Он думал о себе. Он бросал вызов судьбе, и если судьба отворачивалась от него, то, по его убеждению, пускай будет хуже… судьбе. Стоит ли удивляться его реакции на Полтаву. «У меня все хорошо. И только совсем недавно случилось по причине одного особого события несчастье, и армия понесла урон, что, я надеюсь, вскоре будет исправлено», — писал он в начале августа 1709 года своей любимой сестре Ульрике Элеоноре. Эти фразы про то, что «все хорошо», за исключением небольшого «несчастья», — о разгроме и пленении всей шведской армии под Полтавой и Перевод очной! Конечно, абсурдность этого послания можно объяснить заботой о сестре. Но Карл XII не пытался объективно оценить случившееся и в других посланиях. И как отличается его поведение от поведения Петра после Нарвы! Карл не пытался вернуться домой и заняться строительством армии. Не позволяла честь. Или, если угодно, спесь. Въехать в родную столицу побежденным… Как можно!
Амплуа Карла — герой. Он герой до такой степени, что его неустрашимость граничит с безрассудством. Петр таким храбрецом не выглядел. Он осмотрительнее и осторожнее. Риск — не его стихия. Известны даже минуты слабости царя, когда он терял голову и впадал в прострацию. Как ни странно, из-за этой слабости Петр становится ближе и понятнее. Он пугается (как в детстве испугался мятежа стрельцов). Он преодолевает слабость. Он — человек долга. Именно последнее побуждало его бросаться в гущу сражения и одолевать страх.
Таков черновой набросок двух армий и двух монархов, стоявших во главе их.
В сентябре 1707 года откормившаяся на тучных саксонских хлебах и пенистом пиве (это не преувеличение — по условиям контрибуции каждый шведский солдат ежедневно получал 2 фунта хлеба и 2 кружки пива, а стояли шведы в Саксонии более года) шведская армия выступила на восток. Вопреки обыкновению войска двигались по Польше и Литве неспешно, болезненно реагируя на любую попытку местных жителей к неповиновению. В Мазурии, где насилия шведов породили настоящую партизанскую войну, приказано было казнить сельчан по малейшему подозрению «к вящему устрашению и дабы ведомо им было: ежели уж за них взялись, то даже младенцу в колыбели пощады не будет». Надо иметь в виду, что это происходило тогда, когда между Швецией и Польшей в лице ее короля Станислава был подписан мир.
