Никто не решался произнести первым постыдное слово «капитуляция». Каждый знал: раз обронив его, уже ничем и никогда не смыть позор. Напротив, командиры частей заговорили о необходимости исполнить «свой долг и свои обязательства». Правда, многие тут же прибавляли, что за солдат они не могут ручаться, «понеже испуг и ужас среди них велики и навряд ли удастся управлять ими». Тогда решились на неслыханное — отправились выяснять настроение рядовых! Готовы ли они драться или желают идти в плен? Случай для шведской армии уникальный — этот вопрос задавали солдатам, развернутым в боевые порядки!
Бацилла поражения уже разъедала шведское воинство. Солдаты отвечали уклончиво: «Все будут драться — и мы будем». Появилась еще одна спасительная отговорка — нет пороха и пуль. Чувствовалось, что драться ввиду безнадежности мало кто желает. Многие солдаты, поодиночке и группами, не дожидаясь решения военного совета, уже перебегали к русским.
Левенгаупт снова собрал старших офицеров для вотирования — голосования. Большинство высказались за капитуляцию. В 11 часов к Меншикову прискакал шведский гонец от командующего. Армия принимает условия Светлейшего и складывает оружие.
К почти трем тысячам полтавских пленных прибавились еще 14 299 человек. Победителям достались 34 орудия и 264 знамени. Впрочем, существуют и другие цифры. Говорят о пленении почти 20 тысяч человек, включая сюда нестроевых, прислугу, ремесленников, членов семей офицеров и рядовых. Конечно, Переволочина — лишь ближнее эхо Полтавы. Но она доделала то, что не сумела сделать Полтава, — покончила со всей армией Карла XII.
Полтавскую победу праздновали шумно и долго. В Москве целую неделю гремели орудийные залпы и гудели колокола. Праздничные столы были поставлены прямо на улицах города. Но не это было апогеем торжества. Впереди была самая важная церемония — вступление победоносных войск в Москву и их прохождение под триумфальными арками. Власть презентовала себя как победителя, а императора — как триумфатора, творца новой России. Так создавался новый светский образ самодержавной власти, облаченной в сияющие доспехи или, если уж быть совсем точным, в скромный Преображенский мундир Петра I.
Щедро посыпались награды и чины. Меншиков был произведен в фельдмаршалы. Шереметев получил новые земельные пожалования. Не забыт был и Петр. Но, скорее, не как государь, а как верный слуга Отечества, своими трудами поднимавшийся по лестнице чинов. Князь-кесарь Федор Ромодановский посчитал нужным отметить заслуги Петра. Он был произведен в контр-адмиральский и генерал-лейтенантский чины. Таким образом, «карьера» царя благодаря Полтаве складывалась вполне благополучно, ведь до сих пор он числился в армии полковником, а во флоте — капитан-лейтенантом. Учитывая, что движение по чиновной лестнице Петру нужно было прежде всего в целях воспитательных — царский пример призван был вдохновлять подданных, — всем было доказано, что старание на службе никогда «забвенно не будет».
Сам Петр с его пристрастием ко всему морскому был особенно доволен новым флотским чином. Это, однако, не помешало ему уловить определенный комизм ситуации — адмиральский мундир он заработал в сухопутной баталии — и подшучивать над этим. Однако очень скоро ему представится возможность подтвердить, что получал он свое контр-адмиральское жалованье не напрасно.
В честь победы слагались оды. 22 июля 1709 года Феофан Прокопович произнес в Киеве в присутствии царя «Панегирикос, или Слово похвальное о преславной над войсками свейскими победе». Проповедник сравнивал царя с Самсоном, одолевшим шведского льва. Эта аллегория в дальнейшем станет одной из самых любимых и перекочует со страниц панегириков в мастерские скульпторов и художников. Похвалы удостоилось и русское воинство. Именно здесь Феофан Прокопович применит формулу, которая навсегда объединит Петра с его армией: «Достоин царь таковаго воинства, а воинство таковаго царя». «Слово» произвело на царя большое впечатление. Он тут же распорядился напечатать его, причем не только на русском, но и на польском и латинском языках.
