Между тем надо признать, что в сравнении с шумными прежними празднованиями, за которыми далеко не всегда стояли победы действительно весомые, Полтава того стоила. Она круто меняла всю политическую ситуацию в Восточной Европе. Известие о катастрофе, постигшей Карла XII, поразило всех. Ждали совсем иного. Разгрома варваров-московитов, дробления необъятной Московии, низвержения и даже убийства Петра. Противники Швеции уже ломали голову над тем, как остановить могучую поступь Владычицы Севера, которая подмяла под себя Московию и укротила своевольную Польшу. В одночасье все переменилось. Россия превратилась в богатую невесту, за которой бросились ухаживать европейские «женихи». Никогда еще Петр и его министры-послы при иностранных дворах не сталкивались с таким вниманием, как после «превеликой виктории». Комплименты и заманчивые предложения посыпались, как из рога изобилия. Сам «король-солнце» Людовик XIV, этот образцовый монарх, на которого равнялась половина Европы, изъявил желание породниться с Романовыми. И это после стольких лет пренебрежения и равнодушия! О брачных контактах заговорили владетельные князья Германии.
Изменилось отношение к русским послам. Им стали оказывать внимание, которое поначалу сбивало их с толку — нет ли здесь ошибки? Долгорукий прежде безуспешно пытался возобновить военный союз с Данией, суля ей крупные субсидии — в триста тысяч талеров. Ничего не получалось! Теперь датчане принялись осаждать царского посланника. Договор был заключен, причем «я не дал ничего, ни одного человека, ни одного гроша», хвастался князь. В самом деле, за дружбу теперь не надо было обязательно платить поставкой солдат и золота.
Полтава реанимировала Северный союз. У «усопшего» неожиданно пробился пульс и появилось дыхание. Надежду вернуть свою потерянную корону выказал Август Сильный. Он еще до Полтавы, по удалении Карла из Саксонии, начал антишведскую «пропагандистскую кампанию», добившись от Папы благословения на односторонний разрыв Альтранштадского мира. Однако уверенности в благополучном исходе затеянного не было, потому с объявлением войны курфюрст не спешил. Полтава и тут все переменила. Саксонская армия вновь пересекла границы Речи Посполитой. Польская знать, немало натерпевшаяся от шведского короля, приветствовала возвращение Августа. Трон Лещинского без поддержки шведских штыков рухнул сразу, едва не придавив незадачливого монарха.
В октябре 1709 года Петр встретился в Торне (устье Вислы) с Августом. Царь, конечно, уже не заблуждался в нравственных качествах своего новоиспеченного союзника. Но в отличие от «брата Карла» он готов был совладать со своими чувствами и забыть о прошлом. Это, однако, не означало, что цена союза осталось прежней. Август сильно «подешевел». Во время обеда Петр не упустил случая напомнить ему об этом. Когда-то в знак вечной дружбы они обменялись оружием. Царь похлопал по шпаге, подарку короля, — вот, мол, она всегда при нем. А как мой подарок? Август невнятно ответил, что подарок для него столь дорог, что он хранит его в Дрездене. Если бы завравшийся король знал, что за этим последует! Петр вызвался преподнести ему новый подарок — не оставаться же королю безоружным! — и вручил… ту же самую шпагу. Оказалось, что Карл отобрал царский подарок у Августа, а Петр — у Карла, в обозе под Полтавой. Жаль, что нам не дано узнать, как выглядел в момент вручения оружия Август. Он, конечно, был ушлый пройдоха, но не до такой же степени, чтобы невозмутимо выдержать подобный удар!
Союз был возобновлен. Август вновь вступал в войну со Швецией. Тогда же был подписан оборонительный договор с прусским королем Фридрихом I. Все это свидетельствовало о том, что прежний сковывающий страх перед Швецией уходил в прошлое. Отныне каждый спешил пристроиться к столу победителей, чтобы принять участие в разделе владений если еще не поверженного, то опустившегося на одно колено противника.
Еще в самом начале долгого и, по сути, бесконечного спора о степени предуготовленности петровских реформ С. М. Соловьев нашел далеко не научную, но очень образную формулу ответа на эту проблему: «Народ собрался в дорогу и ждал вождя». Сколь ни высок авторитет великого русского историка, осмелимся в этом случае возразить ему: никуда народ не собирался. XVII столетие, пускай и последнее в средневековой отечественной истории, и даже переходное, оставалось все же столетием с глубоко традиционным обществом и институтами. Это одна из особенностей нашего сознания — вечно подхлестывать отечественную историю — побудила исследователей прошлого скрупулезно выискивать в ней ростки нового. Поневоле скромный урожай новаций представлялся обильной жатвой, робкие трещины в основании традиционного общества — глубокими провалами. Уж очень хотелось если не отстать от Запада, то хотя бы приблизиться к нему, а значит, перенести отметку старта в Новое время в глубь собственной истории.
